Киваю, уткнувшись ей в плечо, хоть уже не понимаю, что это вообще значит. Выжить? Отомстить? Исцелиться? Каждое слово кажется слишком большим, слишком далёким.
Я провожу рукой по спутанным волосам, пальцы застревают в узлах.
— Сколько мы здесь? — спрашиваю я.
Она чуть отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом. В её глазах усталость, но и тепло, и тонкая нить несказанного, того, к чему она пока не готова.
— Три дня, — тихо отвечает она. — Всё это время ты спала.
Три дня.
От шока перехватывает дыхание. Время стало размытым, текучим, без опоры, и я скользила в нём, не имея якоря.
Сколько всего случилось, пока меня не было?
И что ещё я потеряла?
Я оглядываю комнату, пытаясь зацепиться хоть за что-то реальное. Но место незнакомое. Кровать, на которой я лежу, широкая, прочная, покрытая простым тканым одеялом, подчёркивает пространство. В углу стоит стул рядом с низким столом, на котором не зажжённая свеча прислонилась к глиняному кувшину с водой.
В воздухе держится запах кедра, вперемешку с сушёными травами и чем-то резким, лечебным, как мази и растёртые корни. Кругом камень, но от него не веет холодом. В этом месте есть тихое гудение, спокойствие, которое не ощущается пустотой.
Окно приоткрыто наполовину, впуская утреннюю тишину. Лёгкий ветер шевелит занавески. Мягкий, золотой свет льётся внутрь.
Но я ничего этого не чувствую.
Ничто из этого не достаёт до пустой боли в моей груди.
Лира сжимает меня сильнее, и я проваливаюсь в её объятия.
Рыдания не прекращаются. Они рвутся наружу хриплые, громкие, наполняя комнату рваными вздохами и болью, которую я не могу удержать. Она обнимает меня сквозь всё это, её голос отдаётся шёпотом у самого уха — мягкий, ровный, якорь в моём шторме:
— Я здесь, — шепчет она, слегка опираясь подбородком на мою голову. — Ты не одна.
Я утыкаюсь лицом в её плечо, слёзы пропитывают ей тунику. Она не вздрагивает, только прижимает меня крепче. Спасательный канат в мире, что рухнул.
Моё тело дрожит, израненное до крови силой всего, что я потеряла.
Время ускользает незаметно, минуты, может, часы. Не знаю. Лишь чувствую, как в какой-то момент дрожь стихает. Рыдания смолкают. Остаётся только усталость. Тяжёлая, полная, неизбежная.
Лира шевелится рядом, её рука тянется, чтобы убрать прядь влажных волос с моего лица. Движение крошечное. Нежное. Священное.
— Спи, — шепчет она. Не приказ. Обещание.
Я хочу возразить. Встать. Быть сильнее этого. Но тело не слушается. Я опустошена, выжжена горем.
А она рядом.
Держит меня так, будто не даст разбиться.
Мои ресницы опускаются, и мир гаснет.
Первый день прошёл в тумане горя — густом и беспощадном, будто пытаешься дышать сквозь дым. Лира не отходила от меня ни на шаг. Держала, когда было хуже всего, и за это я благодарна.
Но когда я просыпаюсь на следующее утро, что-то внутри меня меняется.
Это не ясность. И не сила.