Я медленно выдыхаю, выдавливая воздух сквозь стиснутые зубы. Кулаки упираются в колени, напряжение пружиной натянуто под кожей.
— Она заслуживает большего, чем я способен дать, — говорю я глухо.
Риан смотрит долго и внимательно. Потом мягко, почти с сочувствием произносит:
— Ты не знаешь, что способен дать. Ещё нет.
Я наклоняюсь вперёд, опершись локтями о колени, переплетая пальцы, будто держусь, чтобы не развалиться.
— Риан… — голос срывается, но я всё же говорю, тихо, с оголённой правдой: — Я рассказал ей о своей семье.
Он не отвечает. Просто смотрит спокойно, как штиль посреди шторма, бушующего во мне.
Я не поднимаю глаз.
— Я рассказал ей о Ровене. О Кастиэле. Об отце, — делаю короткий вдох. — Почти рассказал о матери.
Тишина — та, что Риан носит при себе, как оружие, — становится ощутимее, режет воздух. Я не поднимаю взгляд.
— Она ничего не спросила, — говорю я. — Не пыталась вытянуть. Просто сидела. А я… — качаю головой. — Словно слова вырвались сами, прежде чем я успел их остановить.
Риан выдыхает медленно, почти неслышно. Без осуждения. Только с пониманием.
— Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я произносил имя Кастиэля вслух? — бормочу я. — Или позволял себе вспомнить, каким всё было… до?
Он молчит. Просто присутствует, спокойно, надёжно. Как я сам, когда давал другим пространство, когда помогал им нести то, что тяжело одному. Как сегодня утром с Амарой у храма.
И признание срывается прежде, чем я успеваю его остановить:
— Я так не делаю, — в голосе сталь. — Я не говорю. Не открываюсь. Это не про меня. Это не то, кем я могу быть.
— Но ты всё-таки сказал, — голос Риана низок и ровен.
Я бросаю на него острый, настороженный взгляд. Он не отводит глаз.
Упрямый ублюдок.
— Ты сказал это, Тэйн, — повторяет он спокойно. — И мир не рухнул.
— Пока нет, — я горько выдыхаю.
Он молчит, но потом тихо добавляет:
— Ты никогда не говоришь о своей матери.
— Знаю.
— Но сегодня почти сказал.
Киваю. Медленно.
— Я не произносил её имени уже много лет.
— Почему? — спрашивает он мягко, без нажима.
Я сглатываю. Не могу рассказать ему всё. Не то, почему я избегаю говорить о матери.
Но одно признание… оседает на языке.