Тэйн кивает.
— Используй местность. Запутай их. Заставь поверить, будто вас прижали к стене.
Он снова проводит пальцем по реке.
— Переход — это ловушка, если попытаешься пересечь её. Но если разрушить плотину выше по течению…
— Долину затопит, — заканчиваю я.
— И противника вынудят отступить, — добавляет он. — Пока твои войска отступают вместе с водой. Скрытые, замаскированные и живые. Это, — произносит Тэйн, — и есть способ выиграть битву до того, как она начнётся.
Я смотрю на карту. Жестоко. И блестяще.
Что-то меняется в моём восприятии войны. Впервые она кажется не хаосом, а расчётом.
И хотя я начинаю понимать, мне все равно трудно принять это. Они продолжают называть меня Духорождённой, учат мыслить и сражаться как она. Но внутри я остаюсь земледельцем, притворяющимся воином.
Спустя несколько дней, дочитав «Искусство Стали и Безмолвия», мы снова встречаемся. Военная комната залита светом, на каменном столе разбросаны карты, фигурки и стопки изношенных пергаментов.
Тэйн стоит во главе стола, руки скрещены. А я напротив.
— Это не спарринг, — говорит он спокойно. — Потеть не придётся, но, если всё сделаешь правильно, мозг устанет.
— Прекрасно, — бурчу я, потирая затылок. — Ментальные синяки вместо обычных.
Губы Тэйна едва подрагиваются.
— Зато эти держатся дольше, — он кивает на карту. — Эта долина станет твоей могилой, если ошибёшься. Смотри внимательно. Используй её.
Я подхожу ближе, изучая карту: узкий каньон, отвесные скалы, река, тянущаяся сквозь долину.
— Если занять высоту, — говорю я медленно, — можно сузить проход и заставить врага идти через теснину.
— Верно, — отвечает Тэйн. — А потом?
— Поймать их в ловушку. Обрушить скалы, когда они прорвутся.
— Уже лучше, — он ставит фигурку на карту: дракон. Затем другую: солдат на земле. Потом ещё три, окружающих мои войска с разных сторон. — И что теперь?
— Я… не заметила их приближения, — я замираю.
— Ты не подумала достаточно далеко, — отвечает Тэйн. — Каждое решение на поле боя — это рябь, цепь «причинно-следственная связь». Если хочешь вести, перестань мыслить как боец и начни мыслить как сама война.
Я поднимаю взгляд, удивлённая формулировкой.
— Ты не хотел сказать «война»? — спрашиваю я.
Он спокойно смотрит мне в глаза.
— Ты не просто часть войны, Амара. Ты и есть война. Чем раньше ты это осознаешь, тем больше жизней спасёшь.
Эти слова ложатся тяжёлым, медленным грузом.
— А если ошибусь? — спрашиваю я.
— Тогда погибнут другие, — его лицо не меняется.