Небо уже тяжелеет от золота заката, тени башен тянутся по каменным стенам, как следы времени.
Мы сидим на скамье. Тэйн рядом, надёжный, спокойный, до странного знакомый, будто я знала его всегда.
И он говорит. О нём самом. Фрагменты его прошлого складываются один за другим, вырисовывая всё более чёткий образ того, кем он стал и какой путь прошёл. Но одного звена не хватает. Я понимаю это не сразу, лишь через мгновение осознаю, чего именно он не сказал. Он упомянул отца, брата, сестру. Но не её.
Не мать.
Может, я и должна спросить. Хочу спросить. Но не делаю этого. Если бы он хотел рассказать, то рассказал бы.
Я не знаю, что с ней случилось. Не по-настоящему. Только слухи. Шёпоты, бродящие по военным лагерям, пересуды в залах при дворе, истории у костров, рассказанные солдатами и странниками. Но никто не знает истины.
Кроме Тэйна. И тех, кто у него остался.
Интересно, сколько в нём самом родилось из того, что случилось с ней?
Тэйн встаёт, стряхивая пыль с ладоней, и ставит кувшин на землю. Смотрит на меня, чуть приподняв брови:
— Возвращаемся. Работы много.
А потом, будто между нами не было только что первой настоящей беседы, не о войне и не о магии, добавляет:
— Заберу тебя после ужина. Сегодня начинаем уроки стратегии, — его голос снова сдержан и отточен. — Большинство воинов учатся этому годами. У нас такой роскоши нет.
ТЭЙН
Что, блядь, только что произошло?
Ещё минуту назад мы просто тренировались, холодный воздух кусал кожу, весенний ветер шевелил траву у ног, а в следующую я уже выкладываю ей всю свою грёбаную жизнь.
Я не собирался говорить. Хотел лишь задать пару вопросов. Простых. Тактических. О её деревне. О семье. О детстве. Хотел понять, кто она под всей этой яростью и упрямством, чтобы лучше знать, как с ней работать.
С тех пор как она появилась на форпосте, она вся само напряжение и сдержанность. Потерянная, не собранная. Что неудивительно. С учётом того, в каком она была состоянии, когда прибыла… с учётом всего… любой бы почувствовал себя выбитым из реальности, узнав, что именно он — последняя надежда на спасение мира.
Она скорбит. Её штормит. И всё же она приходит каждый день. Рвётся, падает, поднимается. Продолжает идти вперёд.
Так что да. Я подумал, что, может, стоит немного отпустить. Добавить мягкости. Проявить интерес. Напомнить ей, что она не только Духорождённая, вписанная в карты войн и древние пророчества.
Я думал, если задавать правильные вопросы, показать, что слушаю, она начнёт доверять.
Только это. Просто расчёт.
Я не собирался открываться в ответ. Не собирался раздавать части прошлого, будто они ничего не значат. Не собирался произносить имя Кастиэля. Не собирался говорить о болезни отца. И уж тем более почти заговорить о ней.
Боги.
Я не говорю об этом.
Я вообще ни о чём не говорю.
Но она просто сидела, внимательная, настоящая и слова сами хлынули. Будто именно ей я всё это время хотел рассказать. И теперь сказал слишком много.
Я хотел, чтобы она доверяла мне, чтобы я мог подготовить её к войне. Не потому, что мне нужно, чтобы она понимала меня. Не потому, что я хотел вспомнить мальчишку, который жил до того, как долг и смерть превратили меня в… это.
Мне нужно отстраниться. Собраться. Вернуть контроль.
Потому что то, что происходит между нами, — опасно.