Потом Тэйн вдруг говорит:
— Каким было место, где ты выросла?
Я замираю, пальцы застывают на горлышке кувшина. Смотрю на него, а он всё так же сидит спокойно, глядя вдаль, совсем не похожий на того вождя, что изматывает меня на тренировках. Странно просто сидеть вот так, разговаривать, без приказов и заданий. Кажется, у нас ещё не было ни одной подобной минуты.
— Тихим, — говорю после короткой паузы. — Маленькая деревня, далеко от больших городов. Поля, кипарисы, скалы, — я усмехаюсь. — Честно, я проводила больше времени, карабкаясь по ним, чем дома.
— Не удивительно, — он чуть приподнимает уголок губ.
— Я была ужасным ребёнком, — пожимаю плечами.
— Похоже, не всё изменилось, — на этот раз он действительно улыбается.
Я закатываю глаза, но сердце всё равно делает глупое — бьётся чуть быстрее.
— А родители? Какие они были? — спрашивает он.
На мгновение мне хочется отшутиться, спрятаться за лёгким ответом, будто он не коснулся самого больного. Почему ему вообще интересно? Но Тэйн молчит, не торопит. Просто сидит рядом, неподвижный, спокойный, а между нами только шелест листвы и далёкий звон металла от тренировочного поля.
С тех пор, как их не стало, я почти ни с кем о родителях не говорила. Только с Лирой.
Глубоко выдыхаю и слова сами начинают складываться.
— Отец был фермером, — наконец произношу я. — Выращивал пшеницу, ячмень… всё, что могло пережить смену времён.
Он был спокойным, немногословным, всегда в движении, всегда сосредоточенным на земле. И вместе с этим воспоминанием внутри что-то разворачивается, мягко, почти успокаивающе.
— Я могла болтать без остановки, пока он работал. Он никогда не говорил мне замолчать. Просто кивал, будто слушает, даже если и нет.
Тэйн тихо хмыкает, низко, задумчиво.
— А твоя мать?
Боль приходит первой, острая и пустая… и лишь потом за ней поднимается тепло. Но и оно с привкусом потери.
— Она была… всем, — говорю я. Слова даются легко, но звучат тяжело. — Яркая, упрямая. Никогда не отступала в споре и всегда оставляла за собой последнее слово. Я быстро поняла: с ней проще согласиться сразу.
— Это многое объясняет, — Тэйн выдыхает сквозь нос, почти усмехаясь.
— Замолчи, — толкаю его локтем.
— Продолжай, — его усмешка становится чуть шире.
Я качаю головой, но говорю дальше, потому что, пока говорю о них, они будто живы.
— Она учила меня сражаться, — тихо произношу я. — Не мечом. А словами. Учила быть острой, отстаивать себя, — улыбка гаснет, становится мягче, печальнее. — Она верила, что голос тоже оружие.
Ветер шелестит листьями, проходит мимо, как дыхание. Тэйн молчит долго, потом говорит:
— Кажется, она была женщиной, которую я бы уважал.
Я поднимаю на него взгляд и внутри что-то меняется. Потому что он говорит это не ради вежливости. Он действительно так думает. Я сглатываю. Голос срывается на шёпот:
— Да. Думаю, она бы тебе понравилась.
В его глазах мелькает движение, словно он принимает эти слова и оставляет их при себе.
Птицы поют где-то рядом, их щебет пронзает тишину, как лёгкий и ясный звук. И я благодарна ему за то, что можно отвести взгляд от мужчины рядом, который, вопреки всему, решил поговорить.