И безопаснее.
Я украдкой смотрю на неё. Амара уже не такая худая, как была в первые недели после прибытия. Острые линии лица смягчились, сила возвращается. Она ест — я слежу, чтобы так было. Даже когда не рядом, всегда есть те, кто смотрит за ней вместо меня. Но тени под глазами всё ещё остаются. То ли от недосыпа, то ли от той тоски, что живёт глубоко внутри.
Какое бы пламя в ней ни горело, пока оно лишь тлеет.
Но я вижу, что оно живо.
Тихое, но не угасшее.
Она всё ещё скорбит. Конечно. Но поднимается каждое утро, тренируется, учится, сражается. И, клянусь богами, этого достаточно.
Я снова краем глаза ловлю её. Она идёт чуть сгорбившись, взгляд опущен, будто часть её осталась там, в храме. Хочется сказать что-то простое. Что у неё получается. Что я это вижу. Что она не одна.
Но слова не слушаются — слишком непривычные, слишком… личные.
Поэтому я выбираю безопасное.
— Вален говорил, ты уже владеешь всеми четырьмя стихиями. Они тебе подчиняются.
Она вдруг громко смеётся. Неожиданно, с каким-то срывом, а потом в ужасе зажимает рот ладонью. И, к собственному удивлению, я чувствую, как в груди поднимается тепло. Улыбаюсь.
— «Владею» — это слишком сильно сказано, — отвечает она, опуская руку, в голосе всё ещё слышится смех. — Но вызывать их я уже могу. До «владею» мне пока далеко.
Она снова смотрит вперёд, следя за неровной дорогой под ногами. Мы идём по форпосту без цели. Каменные проходы сменяются дворами, покрытыми мхом. Арки, увитые плющом, ведут к тренировочным полям, где ещё блестит утренняя роса. Лёгкий ветер шевелит кроны, неся запах пепла и сосны. Амара оборачивается. Я ловлю её взгляд и замираю.
Её глаза — глубокие, тёплые, цвета коры старого дуба у озера. Цвета потёртой кожи седла Ксэрота. Цвета шоколадного пирога, который моя мать пекла мне на день рождения, пока…
Я моргаю, резко выталкивая воспоминание.
— Иногда, кажется, мои эмоции берут верх, — говорит она тихо и отводит взгляд. — Мне всё ещё тяжело после смерти родителей.
На последнем слове её голос чуть ломается. Боль прорывается на поверхность, быстрая, острая, и тут же исчезает, утопленная усилием привычки. Мне хочется коснуться её руки. Просто, чтобы она знала, что я понимаю. Что я тоже знаю, каково это — потерять.
Но я оставляю руки в карманах.
— Думаю, из-за этого мне трудно быть рядом со стихиями. Чувствовать их, как говорит Вален. Потому что я до сих пор… — она смотрит под ноги, не договаривает. Но я понимаю.
Я знаю, что она хотела сказать.
Потом она поднимает взгляд. И я снова замираю от глубины её глаз, от того понимания, что таится в них. От света, который вчера едва мерцал, а сегодня горит чуть ярче.
— Думаю, у меня получится, — говорит она. — И со стихиями, и с эмоциями тоже, — Амара улыбается. И теперь улыбка действительно касается глаз.
Что-то у меня в груди сдвигается. Эта улыбка делает со мной то, к чему я не был готов. И я молча даю себе обещание, тихое, но твёрдое.
Я постараюсь быть лучше. Не только как наставник, готовящий её к битве. Буду говорить с ней. Слушать. Следить, чтобы она не сгорела под всем этим.
Может, я смогу быть для неё не только щитом.
Может смогу быть другом.
АМАРА
Сегодня ещё один беспощадный день тренировок. Мы на открытой площадке для спаррингов, и хоть весна только началась, солнце палит так, будто хочет выжечь решимость из самих костей. Пот липнет к коже, а каждая мышца болит.
Наконец, Тэйн даёт команду на перерыв и кивает в сторону деревьев. Моё тело буквально вздыхает от облегчения при мысли о прохладной тени и воде. Мы уходим к краю поля и опускаемся на скамью под кронами. Я поднимаю кувшин. Листья над нами лениво шелестят, а единственные звуки — это ветер и тихий плеск воды.