— Плаксивые мальчишки, забывшие о том, как все было. Когда нас уважали и боялись не только смертные, но и боги. Даже дракены поклонялись нам. — Его губы задрожали. — Когда власть действительно что— то значила.
Я подошла ближе.
— А разве у тебя недостаточно сил? Ты и так провозгласил себя Царем Богов. Ты подчинишь любого смертного правителя или даже Первозданного. — Я начала злиться. — Зачем тебе еще больше власти?
— Зачем? Глупый вопрос, — произнес он, и Каллум рассмеялся. — Только смертный может задать такой вопрос. И если я ничего не сделаю, я же умру? Сила не бесконечна и не безгранична. Всегда может найтись кто— то другой. Силу всегда можно забрать, оставив тебя ни с чем, даже неспособным защитить самого себя или близкого.
— Будто ты заботишься о других, — перебила я.
Глаза вспыхнули чистым золотом, и он оказался внутри клетки. Прямо передо мной, всего в нескольких шагах. Я уже почти чувствовала, как его рука сжимается на моем горле.
— Как будто ты знаешь обо мне нечто такое, чего тебе не говорили, Серафина. — Он сделал шаг, очертания его тела расплылись. — Ты думаешь, что я злодей?
Я сделала вдох, но у меня сжалось горло, поэтому я подняла руки.
— Думаешь, я единственный злодей в этой истории? Что другие Первозданные заслуживают продолжения, хотя ничем не помогли, когда правил мой брат? Ни один из них. Или ты думаешь, что смертные, обладающие богатством и властью, невинны и достойны жизни, несмотря на многочисленные войны и отсутствие сострадания к ближним? Думаешь, я единственный, кто стремится к абсолютной власти? Если все действительно так, то ты не так умна, как мне показалось.
Я не могла дышать.
Он сделал еще один шаг вперед.
— Этого желает любой смертный. Любой бог или Первозданный. Даже Эйтос. Как ты думаешь, кем он готовил своего сына, когда вкладывал угли жизни в смертного? Серебряный зверь с кровью, капающей из огненной пасти, купающийся в свете самой яркой луны, станет одним из них. Обрати внимание на «станет одним из них». Эйтос поместил в тебя эти угли, чтобы сын смог их забрать. И Никтос сделал бы это, если бы понял, что готов, а также, что они значат. Он хотел, чтобы Никтос стал изначальным Первозданным — серебряным зверем. Не только для того, чтобы свергнуть меня и покончить со мной, но и по той причине, что Эйтос знал — его дни сочтены. Ведь Древним снилось именно такое могущественное существо, как Первозданный Крови и Пепла. Он знал, что это значит. И также он знал, что как только его сын завладеет углями и Вознесется, Никтос сможет воскресить его.
Я захрипела.
Его глаза уже горели, словно расплавленное золото.
— Эйтос всегда ненавидел меня. Знаешь, почему? Потому что любил Мицеллу, а Мицелла любила меня. И неважно, что я не разделял эти чувства. И никогда не шел им навстречу. Он все равно ненавидел меня, и именно поэтому отказался от единственной гребаной вещи, о которой я когда— либо просил. — Колис разозлился. — Если бы он этого не сделал, это ничего бы не изменило. У Древних по— прежнему были бы сны и видения. Ему все равно пришлось бы умереть, но он мог спасти жизни многих других, в том числе свою драгоценную Мицеллу. И все остальные жизни, которые его сын должен был забрать вместо него.
Я схватилась за горло, вены вздулись, а перед глазами потемнело…
Давление на горло резко исчезло. Я обмякла и упала на пол. Задыхаясь, я глубоко вдохнула воздух в пустые легкие.
— Но вот мы здесь. — Колис присел. — Как и было предначертано. — Он схватил меня за подбородок, и я испугалась. — Ты же знаешь, что сейчас случится, Серафина?
У меня пересохло в горле, когда я взглянула ему в глаза. Я знала, что сейчас произойдет.
— Я собираюсь осушить тебя. Выпью каждую капельку твоей крови. До последней, — мягко произнес он. — А потом заберу угли. И завершу свое Вознесение. Я стану Первозданным Жизни и Смерти. Все, кто не падут перед моей властью, распрощаются с жизнями. — Он наклонился и замер прямо перед моим лицом. — И ты, наверное, догадываешься, что это значит для моего племянника.
Я вздрогнула.
— Да, ты знаешь. — Он провел пальцем по моей щеке. — У меня будет то, что я хочу. Что заслуживаю. Раз и навсегда. Потому что для меня не останется… ничего, — он начал вставать, увлекая меня за собой, — совсем ничего запретного. Невозможного. Даже то, что раньше было мне недоступно.
Сотория.
Он говорит про нее.
— Серафина Мирель, — проговорил Колис мне на ухо. — Ты сохранила угли в безопасности. И даже осмелилась их использовать. Ты позаботилась, чтобы они были готовы для меня. Словами я никогда не смогу выразить всю мою признательность тебе. Просто спасибо.
Колис приготовился.
Без предупреждений.
Он развернул меня спиной к себе, и сразу же вонзил клыки в горло, впиваясь в мою плоть. Я закричала от боли. Тело напряглось, глаза почти вылезли из орбит, и эта боль… она была просто адской.
Я попыталась за что— нибудь ухватиться рукой, но поймала только воздух. Пнула его, но он не обратил внимания. Агония приближалась. С каждой секундой меня все больнее пронзало пламя. Судороги пульсировали в груди, горле, и — боги, вот оно. Вот как я умру. Он осушит меня и заберет угли. Я сгорю первой, а следом сгорят остальные царства.
Я умираю.