Я дернулась.
— Он никогда не станет Колисом.
— Я тоже так не думаю, но даже я не ожидал, что Колис пойдет на такие крайности, — наступила пауза. — Он никогда не был похож на Эйтоса. Немного более сдержанный. Холодный. Предпочитал одиночество. Отчасти это было связано с тем, что в его жилах текла Первозданная сущность. Он — Смерть, а Смерти не нужна компания. И когда Эш становился старше, я уже видел в нем что— то подобное, — сказал Нектас, и у меня защемило сердце. — Жизнь и Смерть не сильно отличаются друг от друга. И то, и другое — естественный, необходимый цикл, ибо не может быть жизни без смерти. Но там, где Эйтос прославляли и приветствовали, Колиса боялись и опасались. Это может породить ревность в лучших из нас, и он ревновал к своему брату. До сих пор ревнует, даже сейчас.
Нектас беззлобно рассмеялся, покачав головой.
— Но только когда Колис испытал любовь и потерю, он изменился. Он стал тем, кем является сегодня. Любовь может вдохнуть жизнь и вдохновение в одного, а потеря ее может расшатать и испортить разум другого. Это то, чего Эш боится больше всего, — его взгляд снова нашел мой. — Любить кого— то. Потерять его. А потом стать кем— то еще хуже, чем Колис.
Я сглотнула, находя эти причины еще более печальными.
— Но мы говорим о заботе о другом. Не о любви. Это две разные вещи. И я знаю, что для него невозможно испытывать такие чувства.
— Неужели они настолько разные? — спросил Нектас. — Потому что мы говорим о той заботе, которая позволяет тебе подвергать себя опасности ради того, о ком ты заботишься. Это не мешает тебе чувствовать, даже если ты веришь, что эти эмоции не вернутся. Даже если знаешь о риске. И все же ты можешь обрести покой.
— Он не может любить меня.
— Я говорю не о нем.
Я снова дернулась.
— Я не люблю его, — отрицала я, но слова прозвучали как— то пустовато. — Я даже не знаю, на что это похоже.
— Тогда откуда ты знаешь?
Я захлопнула рот. Странная, пьянящая смесь эмоций захлестнула меня, и я почувствовала, что падаю и лечу одновременно.
— Я не могу об этом думать.
— Почему? Потому что боишься, что любишь его, а он не может чувствовать то же самое?
— Нет. Дело даже не в этом. Я не хочу думать об этом, потому что это пугает меня, — призналась я.
— Так и должно быть.
Я бросила на него острый взгляд.
— Это весьма обнадеживает.
Нектас рассмеялся, и мне захотелось ударить его, когда я отвернулась. Я не хотела даже думать об идее любви. Проще было признать, что Никтос мне небезразличен. Глубоко небезразличен. Но это не было любовью. И это был разговор, который я не хотела продолжать.
Я окинула взглядом холмы и ветви, усыпанные цветами, танцующими в нескольких дюймах от земли.
— Неужели вся Долина выглядит так?
— Некоторые места похожи на это, — ответил он. — Но по большей части Долина постоянно меняется, приспосабливаясь к идеальному раю души и становясь тем, что они пожелают.
— Ничего себе, — пробормотала я.
— Все потребности и желания душ удовлетворяются в Долине, даже то, что они видят. Аркадия во многом похожа на Долину, — Нектас переместился в седле. — Посмотри направо и вверх, на небо. Видишь?
Я последовала его указаниям, прищурившись, пока не увидела мерцающий туман, собирающийся вдоль холмов.
— Туман?
— Он называется Завеса, — сказал Нектас. — Он из Первозданного тумана и скрывает Долину от тех, кто не вошел туда как полагается.
То есть, через смерть.