— Ты — Смерть.
— Да.
— Ты не очень похож на Смерть.
Он наклонил голову.
— А как можно быть… похожим на Смерть?
— Мы не можем оставаться здесь дольше, — вклинилась я, наполовину боясь того, что Эзра может сказать.
— Вы должны уйти? — спросил Эзра. — Мари сейчас с отцом, но она должна скоро приехать.
— Я бы очень хотела увидеть ее, но мы не можем, — я посмотрела на двери. — Где…? — я остановила себя, чтобы не спросить.
Мне не нужно было знать, где моя мать. Мне было все равно.
— Как поживает твоя Супруга?
— Прекрасно, — появилась яркая улыбка, озарившая все ее лицо. Так выглядело большее. — Она совершенно прекрасна.
— Хорошо. Я рада это слышать.
Ее глаза искали мои, и я могла сказать, что она многое хотела спросить. Хотела сказать.
— Я… после того, как здесь все произошло, я отправила послание на Острова Водина, чтобы узнать, как дела у Сэра Холланда, но ничего не получила в ответ.
— О, — я улыбнулась. — Я верю, что с ним все в порядке.
— Правда? — ее взгляд приобрел остроту.
— Пора, — Никтос вскочил, пресекая череду вопросов, которые наверняка были у Эзры в зародыше.
Это было трудно, но я согласилась.
— Мы увидимся снова? — Эзра спросила то же, что я спросила у Холланда.
Я дала ей гораздо более обнадеживающий ответ.
— Я верю в это.
— Я тоже надеюсь. Очень надеюсь, — ее голос стал гуще. — Я скучаю по тебе.
Я выдохнула с трудом.
— Я тоже скучаю по тебе, — я повернулась и поспешила присоединиться к Никтосу на ступеньках, так как жжение в горле усилилось.
— Сера? — Эзра поднялся, останавливая меня. — Помнишь, что ты говорила о землях, испорченных Гнилью? И почему их нельзя использовать для строительства домов для тех, кто живет в Крофтс — Кросс в самых стесненных условиях?
Мои брови сошлись.
— Да?
— Вот где Мари и ее отец. На разрушенных землях. Они собираются строить дома. Ничего особенного, но я обнаружила запасов древесины, достаточных, по крайней мере, для начала, — сказала она мне. — Это была твоя идея. Я подумала, что ты должна знать.

Я вышла из Большого Зала, чувствуя себя гораздо лучше, чем когда пришла. В моей груди было свободнее, хотя грусть все еще оставалась.