— Потому что они те, кто создал самых первых Первозданных, — объяснил он. — Мой отец однажды сказал мне, что долгое время у них даже не было смертной формы. Они просто были во всем, везде.
Я медленно моргнула, не в силах понять, как Холланд, который был очень даже из плоти и крови, мог быть чем — то, что существовало в ветре и дожде.
— Ну, то, что сделали Айри, похоже, не было настолько эффективным.
Никтос усмехнулся.
— Нет, не было. Падение одного Первозданного было подобно эффекту домино. Другие Первозданные влюблялись, и, в конце концов, даже некоторые Айри начинали испытывать эмоции, — сказал он мне, и я подумала о Холланде и богине Пенеллаф. — Но влюбленность означала, что Первозданные также начинали испытывать другие эмоции. Удовольствие. Неудовольствие. Желание. Ревность. Зависть. Ненависть. И то, чего боялись Айри, стало реальностью, потому что они знали: то, что когда — то принадлежало только смертным, не могло существовать в рамках той силы, которой обладали Первозданные. Эмоции стали руководить действиями, и некогда беспристрастный баланс сил стал столь же непредсказуемым, сколь и абсолютным, и просочился в царство смертных. Изменилась сама природа Первозданных. Теперь доброты не существует для Первозданных — не той, что взвешивается после смерти смертного.
Он отставил свой бокал в сторону.
— С момента рождения или Вознесения Первозданных новая природа сущности Первозданного начинает изменять нас. И чем старше мы становимся, и чем мощнее становится эта сущность, тем труднее вспомнить, что было источником этих эмоций, и быть кем — то другим, кроме той самой смертной плоти, в которой заключена сила, — сказал он. — И эта сущность — Первозданная сущность, которая позволяет нам влиять на смертных, чтобы они процветали или разлагались, любили или ненавидели, создавали жизнь и вызывали смерть, — никогда не бывает только хорошей или плохой. Она абсолютна. Непредсказуема.
Глаза Никтоса поднялись от бокала ко мне.
— Ты носила эти угольки с рождения, Сера, и они — часть тебя. Из — за них ты не хорошая и не плохая, не по тем смертным стандартам, которые ты понимаешь.
Я сделала судорожный вдох.
— Хочешь сказать, то, что я… я чувствую из — за этих углей?
— Да, — сказал он мне. — Но ты все еще смертна, Сера, и эта часть тебя хорошая.
— Это…
— Если бы это было не так, ты бы не чувствовала кислоту стыда. Или горечь агонии, когда говорила об убийстве. Тебя бы даже не волновало, заслуживаешь ли ты этого. Ты бы просто брала то, чего хочешь. Ты не была бы храброй. Ты была бы только сильной.
— Я… — Я подавилась своими словами. Может ли быть правда в том, что он сказал? Я моргнула от внезапной влаги, сосредоточившись на пустой тарелке перед собой. Я действительно чувствовала стыд, даже растерянность от холодности своих действий. Я зажмурила глаза и несколько мгновений не решалась заговорить.
— Но ты хороший по меркам смертных.
— Только потому, что стараюсь быть таким.
— Это все, что делают смертные — ну, во всяком случае, большинство из них, — сказала я, открывая глаза. — Они стараются быть хорошими, а ты стараешься больше, чем большинство смертных.
— Может быть, — пробормотал он.
Пока сидела, давая его словам впитаться, я кое о чем задумалась.
— Почему Айри не заставили Первозданных поступить так же, как ты? Убрать кардию?
— Айри верят в свободу воли. И да, учитывая, что они — Судьбы, это настолько иронично, насколько это вообще возможно, — сказал он. — Но они должны были это сделать.
Если бы они сделали это, это спасло бы много жизней и прекратило бы много душевной боли, но…
— Ты действительно думаешь, что они должны были это сделать?
— В разные дни я думаю по — разному, — Никтос повернулся ко мне. — Ты закончила с ужином?
Я кивнула.
— Тогда не хочешь пройтись до моих покоев?
Мое сердце тут же забилось в предвкушении того, что ожидало меня в следующие несколько минут. Что — то произошло. Я знала это, потому что было ощущение, что между нами что — то изменилось. Произошла какая — то перемена. Так и должно было быть, потому что я не стала спорить ни с ним, ни с собой. Я встала и пошла в купальню, чтобы позаботиться о своих личных нуждах и почистить зубы. Я необъяснимо нервничала, когда вышла и увидела его, ожидающего у смежной двери, с бутылкой вина после ужина в руке.
Мое сердце по какой — то дурацкой причине заколотилось, когда он закрыл за мной дверь и последовал за мной в свою комнату. Только тогда я вспомнила, что на мне нет ничего, кроме крошечного кусочка нижнего белья под халатом.
О, Боже.