— Ты не знаешь того, о чем говоришь.
— Я знаю, потому что я не добрая.
Взгляд Никтоса метнулся к моему.
— Ты думаешь, что ты не хороша из — за того, что ты запланировала?
Я издала сухой смешок.
— Да, это всего лишь капля в очень глубоком, испорченном ведре, в котором еще много таких капель.
В его глазах засветились огоньки.
— И что это за другие капли?
— Ты узнаешь, если твой план не сработает. Ты увидишь мою душу после моей смерти. Она не черная. Она красная, пропитанная кровью тех, кого я убила. Жизни, которые я забрала и которые не оставили после себя следов, о которых ты говоришь, — угольки в моей груди завибрировали. — Я не чувствую их. Не так, как ты. Конечно, я могу испытывать угрызения совести, но это никогда не длится долго. Я чувствовала то же самое, что и ты, когда засунула кнут в горло Тавиусу…
— И ты не должна испытывать ни секунды раскаяния, — прорычал Никтос, оскалив клыки.
— Но я чувствовала то же самое, когда вырезала сердца Лордов с Островов Водина из их груди, а их единственным настоящим преступлением был гнев на мою мать, — я подняла на него брови. — Я также ничего не почувствовала, когда убила человека в Крофтс — Кросс, который, скорее всего, занимался непотребством со своими детьми. Не то чтобы кто — то должен чувствовать себя плохо из — за убийства этого ублюдка, но я не сделала это чисто и быстро. Остальные — а их, по последним подсчетам, может быть… восемнадцать? — сказала я, думая о стражниках, которых, вероятно, послал Тавиус. До этого их было четырнадцать. — Все, что я чувствовала к ним, это жалость и раздражение. А мой отчим? Может, и не моя рука лишила его жизни, но это были мои действия, и я почти не думала об этом. Честно говоря, я думаю, единственная причина, по которой я что — то чувствовала, — это угольки жизни. Если бы их не было, я бы, наверное, ничего не почувствовала. — Стыд ошпарил заднюю стенку моего горла, когда я подняла бокал и продолжила пить вино. — Поэтому я знаю, что такое добро, потому что я знаю, что такое его противоположность в реальном, близком и личном смысле.
Никтос молчал, глядя на меня, и меня медленно осенило, что, возможно, я могла бы и дальше держать все это при себе. Но какое это имело значение? У меня не было причин притворяться кем — то, кроме себя. И все же я почти жалела, что не промолчала, потому что он был единственным человеком, который не заставил меня почувствовать себя чудовищем, каким я только что себя показала.
— И все же, — сказал он наконец в своей мягкой, полуночной манере, — ты была готова подвергнуть себя опасности, чтобы защитить многих, кого никогда не встречала. И не раз. Ты была готова пожертвовать собой ради Царства Теней.
Я резко вдохнула.
— Это не одно и то же.
— Не одно и то же?
— Нет, — я поднялась, не в силах больше сидеть. — Я устала. Думаю, я готова лечь спать…
— Не существует такой вещи, как хороший Первозданный.
— Что?
— Сущность, которая течет по нашим венам, — это то, что создало королевства, создало воздух, которым дышат, землю, которую засевают, и дождь, который падает с небес, чтобы наполнить океаны. Она могущественная и древняя. Непревзойденная. Она абсолютна. И вначале, когда существовали только Древние Первозданный, Судьбы и драконы, Первозданные не были ни хорошими, ни плохими. Они просто были. Существовали. Идеальный баланс, потому что они ничего не чувствовали, ни любви, ни ненависти.
Никтос пристально посмотрел на меня.
— Так прошли годы, за которые родилось множество новых Первозданных, в том числе и мой отец. И в течение этого времени Первозданные не умирали. Они просто входили в Аркадию, когда были готовы. Им даже не приходила в голову мысль сражаться друг с другом, не говоря уже о том, чтобы убивать друг друга. Размножение происходило ради созидания. И, в конце концов, родились боги. Затем смертные. И какое — то время не было ни войн, ни ненужных смертей в обоих царствах. В царстве смертных случались разногласия, стычки и тому подобное, но Первозданные всегда вмешивались, успокаивая горячий темперамент и облегчая боль от понесенных потерь. Потом первый Первозданный пал, и это все изменило.
— Пал?
— Влюбился, — сказал Никтос, и на его лице появилась кривая ухмылка. — Видишь ли, каждый раз, когда Первозданные и боги взаимодействовали со смертными, они становились все более любопытными, пока не были очарованы широким спектром эмоций, которые испытывали смертные — то, чего не создали ни мой отец, ни Нектас. Смертные чувствовали первыми, с момента первого вдоха и до последнего. И это было то, что возникало в них естественным образом. Но Первозданные должны были быть вне таких… смертных потребностей и желаний.
Я медленно села обратно.
— Почему?
— Потому что эмоции могут повлиять на решения человека, независимо от того, насколько беспристрастным он себя считает. Если они могут чувствовать, они могут быть принуждены эмоциями.
Никтосс встретился с моими глазами.
— Потом один Первозданный влюбился, и это обеспокоило Судьбы. Они беспокоились, что любовь, хранящаяся в сердце Первозданного, может стать оружием. Они вмешались, надеясь отвадить других Первозданных от того же, сделав то, что они любят, главным оружием, которое можно использовать против них.
— Сделав их слабостью, — прошептала я. — Я не знала, почему любовь может ослабить Первозданного, — я покачала головой. — Как Айри могут быть настолько могущественными, чтобы создать нечто подобное?