Тьма впереди неожиданно сгустилась, выпустила из себя длинные тонкие ноги и, наконец, превратилась в охотничий лабаз стоящий на склоне небольшого покатого холма.
Это был очень добротный лабаз: большой, крытый, кургузый, надёжно вгрызающийся в землю всеми своими четырьмя «ногами»-брёвнами. Именно такие лабазы и стали прообразами сказочных избушек на куриных ногах. Ведьмы, конечно, в них не жили, однако нечисть очень любила коротать ночи в подобных постройках.
Как сейчас, например.
В маленьких окошках-«стволовницах» лабаза мерцало холодное синие пламя, при взгляде на которое мороз продрал следователя по загривку – верный признак того, что рядом «нечистая сила», или, попросту говоря, стайка мелких Других.
Фигаро прислушался: из лабаза доносились взвизгивания и ругань:
– ...а я тебе, свинья супоросая, две бабы червонных! Взял, курва?! А вот тебе вольт! Туз! А шестёрки на погоны забирай, ы-ы-ы-ы-ы!
– А-а-а-а, козли-и-и-и-ина! А ну, давай наново! Я ж отыграюсь, я ж щаз как...
Следователь усмехнулся. Ну какая ещё нечисть могла бы забиться в лабаз посреди леса в колдовскую ночь для того, чтобы порезаться в карты?
Черти. Обыкновенные черти, мелкота вострохвостая. Ничего примечательного, но...
Тут мысли Фигаро приняли иной оборот: он помнил наставление шишиги спросить, в случае чего, дорогу у совы. Однако сов вокруг не наблюдалось, равно как не наблюдалось ничего на сову похожего, а, значит, эта кучка чертей-картёжников вполне могла бы помочь в его нелёгких изысканиях (ну, или, по крайней мере, указать дорогу из лесу).
Вот только со следователем ДДД они разговаривать не станут – сразу разбегутся. Значит, придётся их малость обмишулить. Ну, то, к счастью, дело нехитрое...
Фигаро погасил и тщательно спрятал в слоях эфира свой Личный знак, притушил защитные заклинания Особого Отдела и «счистил» с ауры все следы недавно творимого им колдовства – знать, что он колдун чертям тоже не стоило, а то шибко нервная нечисть могла заподозрить неладное и разлететься.
Оставалось всего ничего: «накинуть личину».
Это было настолько просто, что даже не считалось колдовством в полном смысле этого слова: водит тебя леший по чаще? Надень левый сапог на правую ногу, а правый – на левую, да «перетряхни» одёжку: выверни рубаху наизнанку, а у штанов – карманы наружу. И всё: вскоре выйдешь на знакомую тропинку или вообще на опушку рядом с деревней. Ослепила в поле незадачливого путника полуденица, или верстовой демон «закрутил» на росстани? Метод тот же. Да и ведьмы во всех сказках перед тем, как творить колдовство обязательно выворачивают наизнанку одежду.
Фигаро как-то спросил у Артура имеет ли этот странный ритуал хоть какое-то метафизическое обоснование, и неожиданно получил утвердительный ответ.
«Да, Фигаро, имеет, и ещё какое. Сами подумайте: обученная собака понюхав ваши перчатки сможет идти по следу несколько часов. Я, проанализировав мельчайшие частички кожи и волос оставшиеся на пиджаке господина Шустрика, смогу узнать о нём очень, очень многое, даже не будучи с означенным господином знакомым. Прикоснувшись к камню на дороге, к дереву или даже к кошке вы оставляете на всём этом отпечатки своей ауры. Что же говорить об одежде, которую многие люди носят годами, лишь время от времени отправляя в стирку! Это буквально их вторая кожа. Вывернув свой кафтан наизнанку человек на время полностью меняет сигнатуру своей витальной оболочки... Ну ладно: не прямо чтоб меняет, но очень сильно её искажает. Поэтому всякая Другая мелочь, вроде леших, чертей и полудениц сразу же теряет свою жертву из виду. Да и ведьмы, между нами говоря, вовсе не дуры: вывернуть наизнанку платье перед тёмным ритуалом никогда не помешает, особенно если следы такого ритуала впоследствии будет распутывать не в меру въедливый следователь ДДД...»
Фигаро даже не нужно было переодеваться: лёгкое прикосновение к эфиру, и по Изначальному пошла мелкая рябь, точно в воду швырнули горсть камушков. Эфир понял приказ, и теперь ждал.
Осталось, собственно, всего ничего: «надеть морок».
«Так... Пусть черти увидят меня... М-м-м, скажем... Солдатом. Да, точно: солдатом. Усатым лихим воякой со шрамом на ухе, мелкой медалькой «За службу Отчизне», с прокуренными пальцами и выцветшими карими глазами. И чтобы кожушок такой... Потрёпанный, с карманами... И пояс, а на нём – кисет, ножик, зажигалка, фонарик... И сапоги...»
Следователь настолько отчётливо представил себе этого солдата, что эфир тут же понял посыл, дрогнул, кивнул и согнулся в нужную загогулину.
...К лабазу была прислонена грубо сколоченная, но надёжная лестница. Даже не считая, можно было совершенно точно сказать, что ступенек на лестнице ровно дюжина: охотники очень суеверный народ – куда там рыбакам да разбойникам! Намертво скрепленная деревянными клиньями, а пуще того – морозом, лестница даже не скрипнула, когда Фигаро осторожно поставил на неё ногу.
...В лабазе ярко горела керосиновая лампа подвешенная у низкого потолка: нездоровым, синим пламенем с ядовито-зелёными язычками. В дальнем углу лежали какие-то баулы, очевидно, охотничий скарб, а на полу был расстелен кусок холстины, придавленный к полу тяжёлыми канделябрами – старыми, заляпанными свечным воском, и, судя по символике на них, украденными из какой-то старой-престарой церкви. Канделябры, кстати, были золотыми. Между ними на холстине валялись пустые тарелки с горками куриных костей, бутылки, вилки, ржавые ножи и веера изрядно потрёпанных карт.
А вокруг холстины, прямо на полу, сидели черти.
Их было трое: низенький пузатый чёрт ярко-охряного цвета, долговязый чёрт с мордой законченного пропойцы одетый в сильно поношенную шинель и засаленный картуз и высокий статный чёрт с чёрной как смоль щетиной – без одежды, зато в золотом пенсне тускло поблескивающем в полумраке. Судя по невероятно заносчивому выражению его хари, брезгливо поджатым крылышкам и лаково блестящим копытцам на козлиных ногах это был явный лидер этой шайки хвостатых полуночников.
В целом же, о чертях мало что можно было сказать сверх того, что, должно быть, и так рисуется в воображении при упоминании этого вида нечисти. Столетия становления церковной иконографии стали тем самым эфирным импринтингом, что навеки зафиксировал образ черта обыкновенного в коллективном бессознательном: свиной пятачок, короткие рожки, маленькие, словно рудиментарные, но вполне себе рабочие крылья за спиной, покрытое жёсткой щетиной тело (а вот тут цвета и оттенки могли быть самыми разными), копытца на ногах, в общем, черти были чертями, и добавить к их выгравированному в веках образу было решительно нечего.
– Ну, здорово, служивый! – Чёрт в пенсне чуть приподнял бровь, потирая сухие тонкие ладошки с самым что ни на есть мерзостным выражением морды. Его скрипучий голосок походил на повизгивание ржавой калитки годами не знавшей щётки и маслёнки. – Решил на огонёк заглянуть? А мы гостям всегда рады, да, да! Так ведь, ребята?
Два остальных чёрта согласно загалдели в том смысле, что, само собой, всегда рады, а как же.
Солдат, понятное дело перепугался (Фигаро оказалось очень легко «держать» визуализированный образ), но виду не подал, сплюнул через левое плечо, и сложил пальцы обеих рук в обережные знаки.
– Тьфу ты, сила нечистая! – Солдат витиевато выругался по-матушке. – Шёл, шёл, заплутал, решил на огонёк заскочить, думал, тут люди честные с водкой да закуской, а тут вона как: шелупонь рогатая!
– Ну, ну, – чёрт в пенсне поморщился; видимо, ритуальные жесты солдата его не особо обрадовали. – Не мути воду, солдатик! Будет тебе и водка и закуска, и дорогу укажем... Может быть. Если договоримся. Ты, кстати, куда посреди ночи-то ломишься через чащу? Заплутал, никак?