...Мороз на улице был такой, что слипались ресницы. Но кристально-чистый воздух не двигался, и через его прозрачный купол сияли мириады застывших над миром звёзд, казавшихся сейчас неожиданно близкими, словно там, в небесах, сиял колкими бело-голубыми огнями огромный город.
Деревня не спала: в хатах светились керосиновым светом окошки, по улицам сновали люди, собирались в небольшие группки, оживлённо судачили, пыхтели козьими ножками и передавали друг другу фляжки в которых, судя по довольным вздохам, был явно не чай. До Фигаро донеслось:
– ...а столичный-то франт рукой ка-а-а-ак махнёт! И на столе – десять бутылок самогонки! Во как! Сам видел!
– Эх, хорошо колдуном быть!.. Интересно, а картошку он эдак сможет?..
Следователь ухмыльнулся, и, сунув руки в карманы, медленно побрёл по узкой улочке. Под ногами хрустел снег и Фигаро запоздало вспомнил, что не надел шубу. Но возвращаться не хотелось, и следователь, немного посчитав в уме узловые нагрузки, накинул на себя лёгкое согревающее заклятье.
«Так, – думал он, потирая нос, – в центре села дороги пересекаются. Росстань – хорошее место, чтобы поболтать с местной нечистью, но только людно там сейчас... Ладно, а если мельница? Дельная мысль, да только мельница-то здесь водяная. Даже если водяной дух и соизволит явиться, то не факт, что он вообще что-либо знает о происходящем в лесу – не его это вотчина... Лешего, что ли, ловить? Так его можно неделю по оврагам та тайным полянам искать... О, а это что за чёрные избы у реки? Бани, похоже. Банников допросить? Это можно, это вариант, вот только банники – они навроде домовых: слишком уж к человеку прилипли. Тепло, сытно, угощают. Знай себе, следи, чтобы пожар не случился и чтоб кто в кипятке не обварился ненароком... А вот овины...
Длинное приземистое здание стояло на приличном отдалении от жилых домов. Как есть на меже, подумал Фигаро: лес слева, жильё человечье – справа. Сойдёт.
С замиранием сердца следователь понял, что ему сегодня повезло: чем ближе он подходил к овину, тем явственнее становились признаки запустения: крыша прогнила и провалилась внутрь, а стёкла из окон давным-давно вынули. Видимо, овин строили и использовали в те лохматые времена, когда жители деревни пытались жить с плуга и молотилки, но в итоге плюнули на землепашество – штуку нудную и непредсказуемую.
«Заброшенный овин – великолепно... Другие обожают такие места – чёрт их знает, почему. И лес близко. Ну, Фигаро, теперь не оплошай...»
Дверь старого овина была распахнута настежь – хорошая примета. Следователь остановился, отряхнул с пиджака хлебные крошки, и громко сказал:
– Хозяин-хозяин, пусти уж меня в свои владенья!
Ледяная темнота проглотила его слова, не вернув эха. Лишь слабо колыхнулся воздух и вздрогнул эфир – Фигаро кожей почувствовал тихий всплеск силы, словно маленький камушек шлёпнулся в глубокий чёрный пруд, оставив после себя одинокое колечко волн расходящихся по воде.
Кто бы ни обитал в этом месте, его, Фигаро, явно услышали.
Следователь не брал с собой саквояж – в этом не было нужды: самое необходимое он захватил с собой. Осторожно ступая по скрипучим доскам пола, под которым, должно быть, успела поцарствовать не одна крысиная династия, он добрался до центра просторного помещения, достав из кармана мелок и бутылку с водкой.
Мел и водка, понятное дело, были самыми обыкновенными, но, с другой стороны, то, чем собирался заняться Фигаро, тоже нельзя было назвать колдовством в полном смысле этого слова. Этот ритуал мог бы повторить любой охотник; да что там – ребёнок мог бы его повторить (правда, не факт, что охочий до острых ощущений сорванец остался бы, в итоге, жив), но ритуалы призыва Других как танго: для них нужны двое. Не захочет местная нечисть с тобой болтать, так хоть об стену расшибись – ничего не получится.
Но следователь чувствовал: за ним наблюдают.
Не тяжёлый леденящий взгляд, от которого волосы на загривке поднимаются дыбом (так бывало, когда Фигаро становился объектом пристального внимания Буки или Ночного Летуна), не осторожно-опасливый (так смотрят домовые, хотя их характеры, тоже, конечно, не предсказать: кто боязливый, а кто и кочергой огреть может). Нет, на следователя смотрели с ехидным любопытством: и что, мол, дальше? Чего припёрся на ночь глядя?
Фигаро быстро очертился – меловой круг получился несколько косым, но это была не задача по квазиматематике и особая точность тут не требовалась. Главное, чтобы в круге не было разрывов.
Сорвав пробку с бутылки, следователь зажал горлышко пальцем, и, брызгая водкой в левый от двери угол, быстро произнёс:
– Как вилами по воде, как серпом по морю, как ветром по полю, как светом весенним по лесу, пройду я невидно, ступлю неслышно под твой полог. Выйди, хозяин, встречай меня, а обличье прими для моего зрака ладное!
Скрипнула доска, прошелестел ветер в пустых дырах окон, за которыми сверкал под звёздами снег, казавшийся россыпью драгоценных камней. Что-то стукнуло под полом... и тишина.
Фигаро вздохнул, прикусив язык дабы не выразиться поматерно: в гостях у Других бранные слова – последнее дело. Ругань сама по себе несла неслабую ритуальную нагрузку и лишний раз разевать рот без дела выполняя ритуал призыва точно не стоило.
Он плеснул на пол изрядное количество водки, набрал в лёгкие побольше воздуха, зажмурился, и скороговоркой выпалил:
– В лесу – дом, в доме – подпол, в подполе – мышь, у мыши – златое зерно, а имени тому зерну никто не дал ни на небе, ни на земле, ни между. И я не дам, а ты, хозяин, знаток будь, назовись да мне покажись!
Разлитая водка зашипела и с невероятной скоростью испарилась.
Дар был принят, уважен, и со вкусом сожран, однако никто к следователю так и не вышел. Хозяин этого места всё слышал, всё понимал, но показываться на глаза смертному не спешил.
Фигаро нахмурился, упёр руки в бока и гаркнул так, что с потолка посыпалась вековая пыль:
– А ну, вылезай, стервец! А то спалю сейчас эту развалину к дьяволовой маме!
Откуда-то с потолка раздалось приглушённое хихиканье, и следователь машинально поднял взгляд.
На потемневшей от времени потолочной балке испещрённой полустёртыми обережными символами сидело существо.