Медный кувшин. Шиворот-навыворот: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– В самом деле? – сказал Гораций. – А вот я так не замечаю никакой разницы.

– Да и я теперь, днем, но вчера ночью все это было в куполах, да в сводах, да мраморные фонтаны били из-под пола, и целые толпы двигались по лестнице, все молча, а сами – черные, как ваша шляпа… Рапкин видел их, так же хорошо, как и я.

– Судя по состоянию, в котором был вчера ваш муж, – сказал Гораций, – я сказал бы, что он мог видеть что угодно… и даже все вдвойне…

– Не спорю, сударь, что Рапкин мог быть немножко не в себе, много ли ему нужно, когда он просидит полдня над газетами и кто знает еще с чем в читальне. Но и я видела арапов, г-н Вентимор, а никто не может сказать, чтобы я пила без меры.

– Я и не предполагаю этого, г-жа Рапкин, – сказал Гораций, – только если бы дом был вчера вечером таким, как вы его описываете, то как вы объясните себе, что он сегодня опять как прежде?

Г-жа Рапкин в своем замешательстве принялась складывать свой фартук в мелкие складки.

– Не мне говорить об этом, сударь, – ответила она, – но если надо высказать мое мнение, то я думаю, что тут не обошлось без тех нехристей на верблюдах, что были здесь на днях.

– С одной стороны, это может быть верно, – с кротостью сказал Гораций. – Вот видите, г-жа Рапкин, вы так устали от стряпни, так переволновались, а верблюды так засели в вашей голове, что вы начали видеть все то, что видел Рапкин, а он стал видеть все, что видели вы. Это так бывает. Ученые люди зовут это «коллективной галлюцинацией».

– Господи! – сказала добрая женщина под сильным впечатлением этого диагноза. – Неужели вы полагаете что у меня такая болезнь? Я всегда была выдумщицей, еще девочкой, и умела гадать по кофейной гуще, как никто, но никогда еще со мной не было ничего такого! И подумать только, что я бросила недоваренный обед, когда вы ждали вашу барышню и ее папашу и мамашу! Ах, мне теперь так стыдно! Как же вы обошлись, сударь?

– Нам удалось достать кое-чего из одного места, – сказал Гораций, – но это для меня было крайне неудобно, и я хочу верить, г-жа Рапкин, я искренне хочу верить, что этого больше не случится.

– Уж ручаюсь, что больше не случится. И вы не будете выговаривать Рапкину, сударь, не правда ли? Хотя ведь это он увидел арапов и вбил мне их в голову, но я уж с ним поговорила строго, и ему теперь очень горько и стыдно, что он так забылся.

– Очень хорошо, г-жа Рапкин, – сказал Гораций. – Так решим уж больше не упоминать о вчерашних… неприятностях.

Он искренне был рад, что так легко выпутался, потому что нельзя было даже предсказать, какие могли пойти сплетни, если бы Рапкины не были приведены к убеждению, что на эту тему благоразумнее молчать.

– Есть еще одна вещь, сударь, о которой я хотела поговорить с вами, – сказала миссис Рапкин, – о той большой медной посудине, что вы принесли с аукциона несколько времени назад. Не знаю, помните ли вы?

– Я помню ее, – сказал Гораций. – Ну и что же с ней?

– Так вот, сударь, я нашла ее в угольном погребе сегодня утром, и я думала спросить у вас, там ли вы хотите держать ее впредь? Потому что, сколько ее ни чисти, она все равно шикарной не станет, ну а там, где она сейчас, она уж и вовсе ни к чему.

– О! – сказал Гораций с некоторым облегчением, потому что в начале ее речи на него напал смутный страх, не наскандалил ли этот кувшин каким-нибудь образом? – Ставьте его куда хотите, г-жа Рапкин, делайте с ним что хотите… только бы я не видел его опять!

– Очень хорошо, сударь! Я только хотела спросить вас, – сказала г-жа Рапкин, затворяя за собой дверь.

Гораций шел в это утро на Большую Монастырскую в очень веселом и добродушном настроении даже по отношению к джинну. При всех своих многочисленных недостатках он все-таки предобрый старикашка, много лучше того джинна, которого рыбак из «Арабских сказок» нашел в своем кувшине.

Девяносто девять джиннов на сто, думал Гораций, озлились бы, видя, что их благодеяния, одно за другим, «отклоняются с благодарностью». Хорошая черта в Факраше – это то, что он не обижается на замечания, и как только начинает понимать, что поступил неправильно, то всегда готов исправить ошибку. И он теперь вполне понимает, что эти его восточные штуки ничего не стоят в наши дни и что если люди увидят, как бедный человек вдруг начинает купаться в богатствах, они, естественно, захотят знать, каким образом он их добыл. Я не думаю, чтобы Факраш стал мне сильно надоедать в будущем. Если он иногда и заглянет, то я примирюсь с этим. Может быть, если ему посоветовать, он согласится принимать другой вид, не столь заморский. Если бы он являлся под видом банкира или епископа (багдадского епископа, например), то пусть бы навещал меня сколько угодно. Только не могу позволить, чтобы он влетал в трубу. Впрочем, он поймет и сам. И он оказал мне действительную услугу, о которой не должно забывать: он прислал мне старика Вакербаса. Кстати, хотел бы я знать, просмотрел ли тот мои чертежи и что он о них думает.

Он сидел у стола, набрасывая эскизы для отделки приемных комнат в будущем доме, когда в комнату вошел Бивор.

– Мне сейчас как раз нечего делать, – сказал он, – и я надумал зайти к вам и взглянуть одним глазом на ваши планы, если они уже настолько подвинулись, что их можно показывать.

Вентимору пришлось объяснить, что даже самый поверхностный осмотр был невозможен, потому что чертежи уже отосланы к заказчику еще накануне вечером.

– Фь-ю! – свистнул Бивор. – Проворно работаете, право!

– Не знаю. Я корпел над ними больше двух недель.

– Все-таки можно было дать мне взглянуть, что у вас там вышло. Я ведь показываю вам все мои работы!

– Сказать вам истинную правду, товарищ, я не был уверен, что вам понравится, и боялся, как бы вы не разочаровали меня в том, что я сделал; да и Вакербас страшно хотел иметь планы поскорее… так оно и вышло!

– Вы думаете, что он останется доволен?

– Должно быть. Не могу сказать наверно, но я положительно думаю, что он увидит даже лучше, чем ожидал. Чертовски хорош будет домик, хоть и не полагается хвалить себя.

– Что-нибудь модернистское и фантастическое, а? Знаете, можете и не потрафить. Имей вы мою опытность, вы бы знали, что клиент – птица страшно капризная, которую не легко приручить!