Все же увлечение Сталина художественной литературой, на мой взгляд, отнюдь не является его сильной стороной. Ходить дюжину раз в театр на одну и ту же постановку, прочитывать почти все выходящие в стране романы… — ладно бы в мирное, сытое время… А тут земля горит под ногами… Впрочем, увлечение искусством — черта многих диктаторов; вероятно, им это льстило: вот, дескать, какие они умные, даровитые, чуткие — и стихи любят, и музыку ценят, и живопись понимают, не пуста, дескать, у них натура… Напротив, чаще всего это было попыткой скрыть свою ущербность.
По-моему, многие политические лидеры СССР переоценивали значение и влияние искусства на жизнь граждан. Именно искусства, а не средств массовой информации. Ведь политизированные художнические поделки имеют ничтожное значение. Равно как и угоднические, неискренние творения.
…Незавидная миссия выпала Булганину в ту пору: исследовать мнение военных о пьесе. Смалодушничал Николай Александрович, когда доложил истинную оценку боевого генерала до вождя. Разве не мог Булганин написать обтекаемо, мол, мнение противоречивое: по словам генерала, что-то автору удалось, а вот что-то хотелось бы видеть в ином свете… За какую-то чепуху талантливому генералу могли голову снести. Но так написать Булганин не мог! Сам говорил: «Таковы были нравы». А во-вторых, Булганин был поставлен Хозяином бдить и «доносить» даже мелочи.
За готовность потрафить любым слабостям вождя недолюбливали не только Булганина, но и других членов военных советов. Того же кровожадного Мехлиса, который и сам подаст на Булганина донос.
Конев и до этого был невысокого мнения о члене Военного совета своего фронта, но оно еще более укрепилось после случая с донесением Булганина Сталину о генерал-лейтенанте артиллерии Камере. А потом и вовсе Иван Степанович лишился фронта и, как он считает, не без участия Булганина.
Из воспоминаний И. С. Конева:
«Зимой 1943 года я был снят Сталиным с командования Западным фронтом в обстоятельствах, при которых я не мог считать это решение справедливым. Как командующий фронтом я получил целый ряд настороживших меня сведений о том, что немцы предполагали совершить отход с того выступа, который они тогда занимали перед Москвой.
…У меня сложилось впечатление, что мое снятие с фронта не было прямым следствием разговора со Сталиным. Этот разговор и мое несогласие были, что называется, последней каплей. Очевидно, решение Сталина было результатом необъективных донесений и устных докладов со стороны Булганина, с которым у меня к тому времени сложились довольно трудные отношения. Сначала, когда я вступил в командование фронтом, он действовал в рамках обязанностей члена Военного совета, но последнее время пытался вмешиваться в непосредственное руководство операциями, недостаточно разбираясь для этого в военном деле. Я некоторое время терпел, проходил мимо попыток действовать подобным образом, но в конце концов у нас с ним произошел крупный разговор, видимо, не оставшийся для меня без последствий»[83].
Догадка Ивана Степановича о причастности Булганина к его освобождению от должности получила подтверждение довольно скоро. Сталин в 1943 году провел совещание с членами военных советов фронтов, на котором специально рассматривались вопросы, связанные с их взаимоотношениями с командованием фронтами. Сталин признал снятие Конева ошибочным, а отношение члена Военного совета к командующему неправильным. Правда, Конев не остался без должности: сперва он становится командующим Северо-Западным фронтом, а летом 1943 года — командующим Степным фронтом.
Булганин же остается на своей должности уже при новом командующем, которого хорошо знал, — бывшем начальнике штаба Западного фронта генерале армии В. Д. Соколовском.
В литературе о войне и Верховном главнокомандующем некоторые историки «смаковали» такое положение: дескать, Сталин боялся выезжать на фронт, опасался покидать Москву, и лишь однажды, в августе 1943 года, выбрался на четыре дня в прифронтовую зону в район Гжатска и Ржева, где уже не происходило никаких боевых действий и до линии фронта было от 130 до 160 километров.
И все же это была не единственная поездка Сталина на фронт. (Возможно, о некоторых поездках мы узнаем только тогда, когда будут рассекречены все материалы той поры.) Пока же известно, что во время обороны Москвы в 1941 году Сталин трижды посещал фронт. И во всех поездках помимо охраны его сопровождал или с ним встречался, наряду с другими военными, Булганин.
Первый раз Сталин выехал на Западный фронт в июле 1941 года. Там на малоярославском направлении создавалась мощная Можайская линия обороны. Он осмотрел первый пояс линии обороны, проходившей по линии Серпухов — Солнечногорск — Звенигород, на которую должны были выдвигаться резервы Ставки для обороны Москвы. Встретившись с командованием фронта и армий, он детально обсуждал с ними дислокацию войск и план обороны Москвы.
В первых числах октября 1941 года Сталин и Булганин в сопровождении охраны ночью выезжали на Малоярославскую и Волоколамскую линию обороны, осматривали в отдельных местах ее укрепления.
По воспоминаниям начальника охраны Сталина генерала Власика, однажды в небе над их головами завязался бой между советскими и немецкими истребителями. Сталин вышел из машины и наблюдал за боем, когда вокруг в мокрую траву падали и шипели как змеи раскаленные осколки. Верховный стал с интересом их рассматривать, а потом со смешком заметил: «Шипят, вот фашистское отродье». Начальник охраны Власик стал уговаривать Сталина уйти в укрытие, а тот отвечал с иронией: «Не беспокойтесь, наша пуля мимо нас не пролетит»[84].
Сколько тут «художественного вымысла» — определять не берусь, но ни с того ни с сего вряд ли бы появились такие слова и иллюстрации к ним.
В середине ноября 1941 года Сталин выезжал в 16-ю армию Рокоссовского, чтобы посмотреть в действии установки «Катюша». И также в поездке с ним, среди других военных и охраны, находился Булганин. Эта поездка Сталина действительно была опасной, поскольку немцы охотились за этими установками залпового огня и предпринимали меры для их захвата.
А теперь самая известная поездка Сталина в прифронтовую полосу. Мне довелось побывать в том маленьком омузеенном домике в деревне Хорошево подо Ржевом, где останавливался Сталин в начале августа 1943 года, встречаясь с руководством Калининского фронта. Этот дом знаменит еще тем, что там Сталин распорядился подготовить приказ о первом орудийном салюте в честь взятия Орла и Белгорода.
И. А. Серов в своих дневниках — о поездке И. В. Сталина:
«В августе 1943 года меня вызвал в Кремль Верховный главнокомандующий Сталин. Примерно в 3 часа ночи, когда я явился, он посмотрел на меня, улыбнулся, затем, поздоровавшись, сказал: “Я собирался ехать на Западный фронт к Соколовскому и на Калининский к Еременко, с тем чтобы ознакомиться на месте с дальнейшими наступательными действиями войск и подтолкнуть Еременко к более активным действиям. <…>
Руководство охраной и организацией поездки возлагается на вас. Весь маршрут по фронтам я скажу вам потом. Сейчас надо вам выехать в Гжатск и подготовить домик для ночлега и место, где кушать. Завтра утром встречайте наш поезд. Все ясно?” Я говорю: ясно. И добавил: “Об этом никто не должен знать, в том числе и нач[альни]к Управления охраны генерал Власик”»[85].
Существует мнение, что вождь, вероятно, хотел схитрить, оставив Власика в Москве. Все знали: где Власик, там и вождь…
«Приехал в Гжатск. Его недавно освободили от фашистов. Кое-где появляются женщины с детьми и старики. Мужчины все были призваны в армию, как только освободили город. Присмотрел на окраине небольшой домик. <…>
После этого я недолго ждал на станции приезда Сталина, он в назначенное время приехал спецпоездом в Гжатск.
Вместе с ним в прицепном вагоне приехали 75 человек охраны под видом ж/д служащих. Все в штатском. Я думал, что взятая охрана согласована со Сталиным.
…По первоначальному плану, как мне сказал т. Сталин, он должен был ночевать в Гжатске. Потом слышал, как он говорил по ВЧ с Соколовским В. Д. — ком[андую]щим Западным фронтом, назвав себя Ивановым (его псевдоним). После этого он передумал и говорит мне: “Сейчас вам надо выехать в район Штаба Зап[адного] фронта (Юхнов) и в лесу найти несколько домиков, где стоял штаб фронта, который теперь продвинулся вперед. Там будем ночевать”»[86].
Не только Сталин взял себе псевдонимы (Васильев, Иванов), но и многие военачальники их имели, к примеру: Г. К. Жуков — Константинов, Юрьев; И. С. Конев — Степанов, Степин; К. К. Рокоссовский — Костин, Донцов; удостоился псевдонима и Н. А. Булганин, он кодировался под именем Николин.
«…Быстро нашел в лесу домики, к счастью, там осталась фронтовая ВЧ-станция.
…Т. Сталин увидел ВЧ и сразу же стал звонить т. Соколовскому, чтобы приехал и доложил обстановку на фронте. Потом мне сказал, чтобы в соседней комнате поставил бутылку вина и фруктов. У нас это было с собой.
Через несколько минут подъехали Соколовский и Булганин. Я подошел к Булганину и спрашиваю: у тебя, Николай Александрович, продукты есть, а то нечем кормить т. Сталина, наша машина заблудилась. Оказалось, что он только что получил продукты из Москвы. Я тут же забрал их у него и отдал их Ефимову изготовить обед.
[83] Конев И. С. Записки командующего фронтом. М., 1972. С. 583, 584.
[84] Цит. по: Аллилуев В. Ф. Аллилуевы — Сталин: Хроника одной семьи. М., 2002. С. 163.
[85] Серов И. А. Записки из чемодана // Комсомольская правда. 2016. 11 мая.
[86] Там же.