Первой мыслью было бросить письмо в камин, не читая. Но тут же я вспомнила про «проверку» и подумала, а вдруг в письме он что-то намекнет или скажет? Вдруг будут еще проверки? Я должна быть готова!
Выдохнула.
Разломала печать.
Первые строки были гневным посланием мужа, вместилищем смертельной обиды за то, что его жена живет и здравствует в доме любовника.
«Нира.
Я не могу поверить, что пишу эти строки.
Ты — моя жена. Моя кровь. Моя честь. А теперь — позор моего имени.
Как ты могла? Как ты посмела уйти в дом генерала Моравиа? Ты не просто нарушила клятву. Ты предала меня в тот самый миг, когда я просил тебя быть сильной.
И теперь весь двор болтает: графиня Алуа живёт под крышей своего любовника, спит в его постели, пьёт из его бокалов, а он, благородный генерал, приютил «бедную жертву» — ту, что сама же и сплела эту сеть лжи.
Неужели тебе было так мало моей любви? Так мало моего доверия? Ты решила, что его алый мундир красивее моего сердца? Что его ложное милосердие сладостнее моей верности?
Я видел, как ты смотрела на него на балу. Не с ненавистью. Не с презрением. С желанием.
И теперь ты там. В его доме. С его запахом на коже. С его именем на губах.
Знай: если ты переступишь черту — если позволишь ему прикоснуться к тебе как к женщине, а не как к гостье, — я найду тебя.
И на этот раз я не вытолкну тебя в снег.
Я убью тебя — медленно, чтобы ты успела понять: любовь не прощает предательства.
Ты была моей.
А теперь — ничто.
Л.»
Но тут же буквы начали меняться. Новые слова ударили, как пощёчина:
«Моя бесценная, обожаемая Нира… как же я горжусь тобой!
Ты — совершенство. Ты — мой клинок в плоти врага.
Вчерашняя проверка прошла блестяще. Он не обернулся. Значит, яд работает. Ты — гений. Ты убила одного из наших — и сделала это так, что даже я поверил в твою ярость. Как же ты мастерски втерлась ему в доверие!
Он теперь думает, что ты — его спасение. А ты — его гибель.
Продолжай. Скоро всё закончится. И ты будешь королевой.
П.С. Я был рядом. В тени. Когда тот ублюдок потянулся к тебе — я не позволил.
Тебе ничего не угрожало. Даже если бы генерал обернулся — я бы смог тебя защитить».
Слова плясали перед глазами, будто вырезанные не чернилами, а лезвием.
Я сжала письмо так, что бумага затрещала.
Это не любовь.
Это — похвала оружию.