И голос генерала, тихий, почти ласковый:
«Вы не обязаны быть сильной каждую секунду. Особенно — когда никто не видит».
Я лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию дома. К тиканью часов. К шелесту метели за окном — той самой, что когда-то хотела похоронить меня под снегом.
И только сейчас поняла: я не помню времени, когда не боялась.
С того самого момента, как открыла глаза в этом теле — страх был моим первым дыханием. Страх ошибиться. Страх быть отвергнутой.
Даже сейчас, в тепле, под одеялом, пальцы сами сжимались в кулаки — будто всё ещё цеплялись за край оврага. Даже сейчас, в тишине, сердце билось не от жизни, а от ожидания удара.
Липкий, холодный страх, который накатывал даже тогда, когда солнце светит ярко, день обещает быть чудесным, платье — роскошно, завтрак — объедение, а муж — нежен.
Даже когда всё хорошо, этот страх никуда не уходит. Он просто забивается в какие-то темные уголки души. И снова ждет момента, чтобы выбраться наружу.
Встать комом в горле.
Превратиться в дрожание пальцев.
В суету мыслей.
Утром я не встала сразу.
Я долго сидела на краю кровати, глядя на трость, что лежала у изголовья, как страж.
Медленно, будто совершая тайный ритуал, я провела пальцем по рукояти. Нажала на рубин.
Щёлк.
Лезвие выскользнуло — тонкое, холодное, безмолвное.
Я коснулась его кончиком пальца.
Не порезала. Просто почувствовала.
Вот почему я так хотела эту трость.
Не ради элегантности. Не ради моды.
А потому что впервые за всё это время я почувствовала, что у меня есть шанс. Шанс защитить себя.
Не мольба. Не слёзы. Не надежда, что кто-то услышит мой крик.
А холодная сталь.
Я с невероятным трудом встала. Оперлась на спинку кровати. Замахнулась — не как убийца, а как девочка, которая впервые держит в руках не веер, а право на защиту.
Ш-ш-шх!
Лезвие впилось в подушку.
И в этот миг в голове пронеслось: «А если бы это был он? Если бы я ударила не подушку, а его шею — прямо там, где пульс бьётся под кожей?»
Перья взлетели.
А я… я почувствовала облегчение.
И от этого мне стало страшнее, чем от самой метели.