Лиотар тогда усмехнулся — не злобно, а с горечью.
— Генерал не отказывается. Он выполняет. Это не человек — это приказ, обтянутый мундиром. Он не пойдет против короля. Иначе бы Моравиа давно сидели на троне!
Я положила руку на горло.
Там ещё теплилось ощущение — как пальцы мужа сжали меня, на миг, без злобы, почти с болью.
«Почувствуй, — будто говорил он тогда. — Почувствуй, каково это — быть ничем в глазах трона».
И сейчас я задохнулась.
В глазах потемнело. Ноги подкосились.
Но в этот миг боль в сломанной ноге вспыхнула — не как напоминание, а как предупреждение:
«Ты уже была в ловушке. Не попадайся снова».
Я вспомнила королевский дворец.
Зал, залитый золотом, лестью и ложью.
Алессара — стоящего у трона, будто вырезанного из мрамора. Его взгляд, прикованный к брату, как к тени, которую нельзя взять и стереть. Но можно убить.
Они были так похожи — до жути. До боли.
Если бы не корона… если бы не имя… я бы не различила их.
И все присутствующие молчали.
Потому что молчание — единственная безопасность при дворе, где каждый вздох может превратиться в повод для доноса или сплетен.
Нас с мужем не позвали к трону.
Нас держали на расстоянии вытянутой руки — вежливо, холодно, как опасных зверей в клетке.
И это было не просто несправедливо.
Это было предчувствием надвигающейся беды.
Так же как и сухой кашель короля. Хоть он и дракон, но всем было видно, что скоро в зале наступит гробовая тишина и несколько раз траурно прозвонит колокол.
“Предполагаю, что короля травят!”, - послышался шёпот Лиотара. — “Так что папе осталось недолго!”.
Я помнила, как, покидая зал, чувствовала взгляд Алессара на спине — ледяной, впивающийся, как клинок.
Только когда карета помчалась по дороге, я жадно вдохнула воздух, будто впервые за вечер вспомнила, как дышать.
«Цепной пёс!» — пронеслось в голове. — «Генерал Моравиа — цепной пёс короны».
Я встала.
Оперлась на трость.
Сделала шаг.
Потом второй.
Я направлялась к двери.