– Захар Иванович, – забормотал Ленька, засовывая руку за пазуху шубейки и вытаскивая оттуда связанные веревочкой деньги. – Вот… возьмите… я вам…
– Что это? – не понял старик.
– Деньги… которые за бутылки… Я думал хозяину отдать, а теперь…
– Да ты что? – рассвирепел старик. – Да как ты смеешь, карась этакий, рабочего человека обижать? Чтобы я твою трудовую копейку взял?! Да я что – нэпман, капиталист? Да у тебя что в голове – мочало или…
– Нет, правда, возьмите, Захар Иванович, – чуть не плача просил Ленька, пытаясь засунуть в руки Захара Ивановича деньги.
– Брысь отсюдова! – затопал ногами старик. – А то вот я сейчас швабру возьму, да – знаешь? – по тому месту, на котором блины пекут…
…Ленька вернул деньги матери. Он мог еще остановиться. Но он не остановился… Вечером пришел Волков, и у Леньки не хватило духу выгнать его, объясниться, сказать, что он не хочет знаться с ним… Он пошел по старой, проторенной дорожке.
У Гердер он больше не учился, его перевели в другую, хорошую школу.
Но и там он почти не занимался, – некогда было.
Почти месяц изо дня в день они ходили с Волковым по черным и парадным лестницам петроградских домов и вывинчивали из патронов лампочки. Если их останавливали и спрашивали, что им нужно, они из раза в раз заученно отвечали:
– Квартиру двадцать семь.
И если квартира двадцать семь оказывалась поблизости, им приходилось звонить или стучать и спрашивать какого-нибудь Петра Ивановича или Елену Васильевну, которых, конечно, к их неописуемому удивлению, в квартире не оказывалось.
Долгое время им везло. У Волкова был опыт. У Леньки этого опыта было не меньше.
Дома он говорил, что ходит по вечерам в художественный кружок при школе – учится рисовать. Ему верили.
И вот этот глупый замок и дурацкая Вовкина неосмотрительность все погубили.
И Ленька опять в камере. Опять за решеткой. И неизвестно, что его ждет.
…Проснулся он от холода. Было уже светло, и от света камера показалась больше и неуютнее. На стеклах окна, украшенного узористой решеткой, плавали хрусталики льда, по полу бегали бледные лучики зимнего солнца.
Ленька сел на лавку. Захотелось есть. Но мальчик знал, что в милиции арестованных не кормят. Он закутался поплотнее в шубейку и стал ходить по камере взад и вперед. Измерил камеру. Камера оказалась очень маленькой: девять шагов да еще поменьше, чем полшага.
Нашагал тысячу с лишним шагов – надоело. Сел на лавку, стал читать надписи, которыми были испещрены дощатые стены камеры:
«Здесь сидел ресидивист Семен Молодых за мокрое 27 апрель 1920 г.».
«Кто писал тому пива бутылку, а кто читал тому фомкой по затылку».
«Петр Арбузов 31 года сидел 5 мая 1920-го».
«Колька лягавый имеет».
«Нюрочка за тебя сел. Федя».
Под этой надписью было нарисовано химическим карандашом сердце, пронзенное стрелой. Дальше шли надписи нецензурные.
Занявшись чтением этой камерной литературы, Ленька не заметил, как дверь в камеру отворилась и в нее просунулась голова милиционера. Грубый голос равнодушно отрезал:
– На допрос.
Ленька вышел из камеры и лениво зашагал впереди милиционера.
Начальник встретил его строже, чем накануне.
– Одумался? – спросил он.