– Лешенька, дорогой, не упрямься, скажи!..
Он молчал уже действительно из одного упрямства.
И тут выступила вперед Стеша.
– Товарищ начальник, – сказала она, – позволь мне с ним один на один поговорить.
– Что ж… говорите, – сказал начальник, показывая глазами на дверцу барьера.
Стеша прошла за перегородку, отвела мальчика к окну, присела на подоконник, положила руки Леньке на плечи.
– Ну, что, казак? – сказала она тихо. – Не доплыл?
Ленька угрюмо смотрел на облезлую металлическую пряжку ее кожанки.
– Что же мы делать теперь будем? А?
– Что делать, – пробормотал Ленька. – Не доплыл – значит, на дно пойду.
– Не выйдет! – сказала она сурово. – За уши вытащим. А ну, парень, довольно волынку вертеть. Мамочку только мучаешь. Давай выкладывай начистоту: с кем был, что делал?
– Стеша, – сказал Ленька, чувствуя, что глаза его опять наполняются слезами, – вы что хотите спрашивайте, я на все отвечу, а с кем был – не скажу, товарища не выдам.
– Ну, что ж. Это дело. Товарища выдавать негоже. Но только – какой же это товарищ? Это не товарищ, Лешенька… Тебя бросил, а сам лататы задал…
Ленька дал начальнику показания. Он рассказал все без утайки – и про замок, и про лампочки, и про свои старые грехи, но имени Волкова так и не назвал и потом всю жизнь жалел и ругал себя, что оставил на свободе этого маленького, злобного и бездушного хищника, который ему никогда по-настоящему не нравился и с которым у него даже в раннем детстве не было настоящей дружбы.
Из милиции Леньку отпустили – под поручительство Стеши, взяв с него подписку о невыезде и прочитав предварительно хорошую нотацию.
…Несколько дней он жил дома, ожидая, что с минуты на минуту его вызовут в комиссию по делам несовершеннолетних, будут судить и отправят в тюрьму или в колонию для малолетних преступников.
Он уже подумывал, не стоит ли ему убежать, не дожидаясь суда, – уже изучал украдкой карту РСФСР и других советских республик, выбирая местечко подальше и потеплее, когда однажды утром его застала за этим занятием Стеша.
– Ты куда это? – спросила она, увидев разостланную на столе и торопливо прикрытую газетным листом карту.
– Никуда, – смутился Ленька. – Я так просто… Географию повторяю…
– Повторяешь? Нет, уж ты лучше не повторяй…
Она свернула карту в трубку и с решительным видом сунула ее куда-то за шкаф.
– А я тебя, кавалер, поздравить пришла, – сказала она, присаживаясь к столу и доставая из портфеля какую-то бумагу.
– С чем? – удивился Ленька.
– Вот – на, получай путевку.
– В суд? – побледнел Ленька.
– Ну вот, уж и испугался. Суда над тобой не будет. Отвоевали мы тебя, казак. А это «путевка в жизнь» называется. Послезавтра утром к девяти часам придешь на Курляндскую, угол Старо-Петергофского… Знаешь, где это? Недалеко от Нарвских ворот, у Обводного… Спросишь Виктора Николаевича.
– Какого Виктора Николаевича? А что там такое?
– А там… Ну, как тебе сказать? Детский дом… интернат… специальная школа для таких, как ты, бесшабашных.
– Я не пойду, – сказал Ленька, насупившись.