– Чай короб жалоб на меня привезли, ваше высокопревосходительство? – сказал он. – Говорить, так говорить по душам. Смерть не люблю лукавить.
– Давайте по душам говорить, Александр Александрович. Сам лукавить не охотник. – Все, кому не лень, вам на меня жаловались: промышленники, монахи, офицеры. Так?
– Так.
– Знаю и то, как правление и вы недовольны, что я продолжаю якшаться с американцами. Ваше правление страх какие негодующие письма мне по сему поводу шлет. У вас и сейчас на рейде американская шхуна стоит. Вникните в суть дела, Николай Петрович. Писать мне обо всем этом вашему правлению неудобно. Ваши компанейские корабли с продовольствием из Сибири приходят ко мне сюда в кои веки раз. К тому ж половина провианта обычно приходит подмоченной, а вторая половина вообще мало пригодной, – присылают нам, что им в голову взбредет, не считаясь с нашими нуждами. При таких обстоятельствах приходится мне урывать от спешных дел свои немногие корабли и посылать их за провиантом в Охотск, где купцы, пользуясь случаем, дерут с нас десять шкур, а все наши промышленники и так уж в долгу, как в шелку. Потом: русскому рабочему человеку первым делом хлеб требуется. Мука к нам часто прелая приходит да пополам с крысиным пометом. С американских же шхун, сюда чуть не каждый месяц заходящих, я могу первосортнейшую муку и другие продукты иметь по ценам более сходным, нежели охотские. Что ж мне делать: слушать ваши приказы из Питера и заставлять людей с голоду пухнуть, либо что мне нужно под рукой у себя, у американцев покупать?
– Гм!
– То-то, что гм! Знаете, на сколько времени у меня сейчас продовольствия хватит? Дай Бог на месяц. И ежели к тому времени подвоза не будет, вашему высокопревосходительству придется морской собачкой полакомиться. И когда брюшко у вас подведет, а в гавань американская шхуна войдет, полная свежих продуктов, так вы же первый запросите их.
– Ладно. Допустим, в сем отношении вы правы. Но скажите на милость, зачем вам снабжать ваших конкурентов, американских промышленников, русскими охотниками во вред компании? Об этом мы сколько раз в правлении толковали.
– Во вред? Опять же вникните. Судов у нас одно-два и обчелся. Зверь убывает поблизости. Надо новые места находить. Чтобы искать их, чтоб туда охотников возить и обратно добычу, корабли нужны. У американцев быстроходных судов сколько хотите. Вот мы и входим с ними в компанию: я им охотников даю, а они мне от сорока до пятидесяти процентов с проданных мехов платят. И если какой-нибудь хорошо мне знакомый шкипер, вроде приятеля моего О'Кэйна, свести наши меха прямо в Кантон предлагает, куда мы сами носа пока сунуть не смели, так я ему охотно хороший процент на этом заработать даю. Укажите мне другой способ держать прибыли нашей компании на хорошем уровне, и я вам за совет в ножки поклонюсь.
– Вот дайте познакомлюсь с положением дела на местах.
– Знакомьтесь, знакомьтесь и меня, дурака, поучите. Дальше. Монахи вам жалуются. По совести говоря, нужны они мне тут, как волку второй хвост. Жалуются, – книг нет, свечей нет, чистой пшеничной муки для просфор нет, церковного вина нет. Да откуда я то их возьму, коли вы мне добра этого не шлете? Жалуются, голодают, приходится акульим мясом питаться, самим питание из океана добывать. Верно. Так ведь и нам тоже таким манером жить приходится. На то они и монахи, чтобы постом себя спасать. С голоду никто еще из них не помер. Надавали вы этим монахам обещаний, возможностьев их исполнять мне не даете, а с меня же спрашиваете.
– Так. А что скажете насчет жалоб морских офицеров? Мы их вам в помощь шлем, а вы их, говорят, матерной руганью кроете.
– И буду, черт их дери совсем. Они вам жалуются: я в их флотском деле ничего не смыслю. Откуда ж мне? В корпусах не обучался. Трудовым потом грош зарабатывая, сам в аз-буки-ведях при лучине разбираться научился. А вот на Кадьяк и Аляску без карт дошел и пока что три поселка с крепостями вам основал. А тут этот сукин сын Машин, лейтенант флота его величества, как он себя величает, распротак его и эдак, корабля сюда довести не смог, когда мы с голоду чуть не перемерли, залег на зиму на Уналашке и наши продукты сам с командой слопал. Это называется понимать морское дело? А то вот раз нужно мне было пойти на корабль к лейтенанту Талину сообразить насчет места для пушного груза. Так он мне, главному правителю Русской Америки, в рупор крикнул, что вздернет де меня на верхушку мачты, как шелудивую собаку! Как вам это понравится? Диву даюсь, откуда ваше адмиралтейство остолопов таких выкапывает. Что ж оно на службу у нас, как на сорный ящик смотрит? Хорош еще и этот ферт Сукин, столичная штучка. Дела не знает, нос дерет и с тросточкой, как по Невскому, у нас тут разгуливает.
И избоченясь, Баранов показал, как Сукин разгуливает по-столичному. Резанов рассмеялся.
– Я сих господ обратно в Петербург спишу, – сказал он. – Попрошу получше б прислали. Нам такие помощники, действительно, не ко двору.
– Пообождите списывать, ваше высокопревосходительство. Дайте им сперва с компанией рассчитаться. За одним этим Сукиным пять тысяч долга, из них три за спирт и водку.
– Да что вы?
– Ну, удивительного тут ничего нет. Командиры ваши – Хвостов с Давыдовым не меньше пьют. Да эти хоть дело свое хорошо знают. Вчера пришли от скуки со мной на перегонки по бутылочной части гнаться. Куда им, сосункам! Сразу обставил. Да, все тут пьют шибко.
– Кто-то хороший пример им подает.
– Не язвите, ваше высокопревосходительство. Проклятой водкой только и держусь здесь. Не будь ее, давно б и меня не было. Ведь подумайте, где и с кем живу? Одни лихие люди кругом. Кто колонисты, вами мне посылаемые? Сибирские душегубы и грабители. Кто помощники мои? Такие же головорезы, темный люд, в новые края за легкой наживой пустившиеся и готовые на что угодно, лишь бы пьяным быть и с девкой спать. Поди сколько жалоб на меня, что я зверь, дескать, нещадно с ними и с индейцами обращающийся. Попробуйте лаской. Только страхом ко мне все и держится. Спят и видят меня извести. Сколько раз на жизнь мою замышляли. С ножом и пистолей под подушкой сплю. Не важна штука – меня убьют. Меня убьют – дело убьют. Сил моих больше нет, Николай Петрович. Надоело мне тут, уйду. Ищите заместителя.
– Что вы, что вы, Александр Александрович, как можно! Вы для нас незаменимый человек.
– Знаю. Да ведь когда-нибудь должна ж эта каторга кончиться. Я сюда, ей Богу, как в великое наказание приехал. Нужно о своих делах подумать, долги в Иркутске попытаться сыскать. Тут у вас служа ни копейки про черный день не сберег. Соберу денег, в теплые края подагру лечить поеду. На солнце. Страсть, как солнца жаркого хочется. Под солнцем пить брошу. Вон, друг мой Камеамеа, сандвичский король, жить к себе зовет.
– Камеамеа о вас, действительно, высокого мнения. Королем Аляски величает.
– Ну, вот видите.
– А то к своим друзьям бостонцам махнете, а? Никак я порой в толк не возьму, на кого вы работаете: на нас или на них.
– Все вы язвите, ваше высокопревосходительство. А думаете бостонцы в самом деле не рады бы мне были? Одна большая фирма давно место управляющего предлагает. За мною слово. А что просто в гости зовут – таких приглашений без счету. И очень бы мне охота поехать поглядеть, как это Бостон купцов производит. Наши пред ними малые ребята.
– Нет уж, Александр Александрович, вы эти разговоры насчет ухода, Бога ради, оставьте.
– Да коли ж здоровье не выдерживает! Меня ж ломота во всем теле совсем загрызла. Вот хошь бы вы за мое здоровье выпили в кои веки раз, может быть мне и полегчало бы. Знаете что? Запасец малый рафинаду заветный у меня есть, лимоны от американской покупки остались. Отличнейший вам пуншик сварганю. Ей право! Что мне все одному пить. Разделите компанию. Аляска нам обоим милее покажется. Вон какая зябь со двора лезет, а всего сентябрь у нас.
Резанов сдался.
– Ну, Бог с вами, так уж и быть, варганьте ваш пуншик.
В знак радости Баранов по привычке своей вскинул обе руки вверх и пошел, ковыляя, доставать свой заветный сахар. Он все больше нравился Резанову, который, приглядываясь к жизни на Аляске, все больше начинал понимать, что этот юморист, сведенный подагрой, не только необходим компании, но что без него ни компания, ни вообще Русская Америка совсем немыслимы.