– Станете баловаться, батюшка, коли подольше с нами поживете. Тут без этого нельзя.
И когда затем Баранов повел Резанова смотреть поселок, и Резанов увидал бедное жилье промышленников и почти пустые провиантские магазины, он подумал, что прожив тут зиму, чего доброго, действительно, от тоски запьешь.
Обходя поселок, салотопленный и канатный заводы, уже построенные Барановым, и рассказывая о своем путешествии и о посещении Кадьяка, Резанов мельком упомянул о «музеуме», основанном им там.
– Да что вы! – даже остановился Баранов, хлопнув себя по бедрам. – Музей с Иван Ивановичем на Кадьяке открыли? Вот это мне в голову никак не пришло бы. Только, ваше высокопревосходительство, умственность умственностью, дело хорошее, а все б вы еще лучше сделали, кабы нам чего-нибудь и понасущнее привезли. А то чем, позвольте спросить, кормить я вас буду?
– Ну как-нибудь.
– Как-нибудем сыты не будете. А морская собачка, как мы акулу величаем, вряд ли вашему высокопревосходительному желудку по нраву придется. Разве, говорю, пить начнете. Водка она чудесно всякий пищий вкус отбивает. С нею собачку лучшим манером лопаешь.
Резанову отвели избу не многим лучше других. Иван уже успел перенести туда вещи понужнее. Когда Резанов с Барановым вошли, он стоял посреди большой комнаты с рукой, застывшей у затылка, и глубокомысленно глядел, как сквозь крышу сильно капала вода. Поза была характерная.
Баранов ухмыльнулся.
– Что, брат, течет?
– Течет, сударь.
– Такая уж у нее дурная привычка, – утешил Баранов. – Ну, не горюй. Я тебе сейчас плотника пришлю, вы ее с ним вмиг почините. А завтра она опять потечет. У нас тут, друг, весело, не то, что в твоей столице. Театров и подобных тонких развлечений, извини, нет, за то натуральных сколько пожелаешь.
Баранов своим юмором и естественной непринужденностью начинал нравиться Резанову.
– Если нам не смеяться, – говорил он, – пришлось бы сплошь реветь. А это последнее дело: мысли загрызут.
Пока Иван, сняв с большим неодобрением свой питерский пиджак, полез с плотником на крышу, Резанов поехал на «Неву» повидаться с Лисянским и посмотреть груз мехов почти на полмиллиона рублей, которые Баранов просил Лисянского свезти в Кантон. Еще не зная о посылке миссии графа Головкина, Баранов, пользуясь случаем, еще раз хотел попытаться завязать непосредственные сношения с Кантоном.
Щемило на душе у Резанова, когда он возвращался с «Невы», думая о Петербурге, куда Лисянский уходил на днях. Вспомнил могилу Ани, вспомнил, что осталось от нее – сирот. Дети все ж дети. Вспомнил удобства столичной жизни, кабинет любимый в собственном доме. И перспектива провести зиму в глуши Ново-Архангельска на конце света показалась вдруг куда как мало заманчивой.
Но ко времени возвращения его с «Невы», крыша в избе была починена, изба чисто прибрана, бумаги и письменные принадлежности аккуратно разложены на большом гладко выструганном, пахнувшем смолкой еловом столе, печь жарко топилась, весело потрескивая и прогоняя дождевую сырость, и Резанов решил, что он сможет прожить тут зиму вполне сносно, коротая свободное время за новой большой работой: закончив русско-японский словарь, он теперь решил приняться за алеуто-русский, довольно основательно усвоив алеутский во время перехода из Петропавловска.
Пришел Иван. Сквозь обычную хмурость чувствовалось – чем-то доволен.
– Индейка там пришла, – доложил он.
– Кто? – удивился Резанов.
– Ну, девка индейская. Господин Баранов прислал для бабьей услуги.
– Что ж, годится?
Иван покрутил головой.
– Ништо. В полной плепорции, хоть краснорожая.
Резанов с удивлением было глянул искоса на всегда корректного камердинера. Понял: в Питере он, говорили, насчет бабьего сословия был слаб, много месяцев провел в путешествии на холостом положении, теперь увидал бабу…
– Дурак. Я говорю – стряпать что ли годится?
– Болбочет – на все годится.
– Ну, оставь. Посмотришь. Пригодится, – скажешь. Положим жалованье, сколько думаешь. Нет, так отпустишь.
И Резанов тут же забыл об «индейке».
Устроившись и войдя в новую колею, он через несколько дней пошел вечером к Баранову. Перед тем стояла обычная бутыль. В печи посвистывал медный чайник, и Баранов все подливал себе в стакан то водки, то кипятку.
Резанов пришел поговорить о делах. Баранов это понял.