В следующем году мы читали другого автора – Евстафия, “Взятие Фессалоники”. Был такой эпизод в истории крестовых походов в 1185 году, и сам Евстафий назывался Солунским, то есть Фессалоникийским. Он был крупнейшим филологом, комментатором Гомера и Пиндара, видным богословом, историком и писателем.
Эта книга была интереснее, чем хронография Феофана. Кипение византийской политики. Личности, предательства, заговоры, интриги, убийства. Настоящий средневековый боевик, изложенный, впрочем, весьма утонченным языком. Каждан объяснял нам, что в византийской стилистике есть один воистину замечательный прием: употребление одного и того же слова в разных значениях в одном и том же предложении. Для того чтобы нам стало ясно, Александр Петрович привел строчку какого-то советского поэта: “Он сходит со сцены, уставший от сцен”. То есть слово “сцена” употреблено совершенно в разных значениях, но – рядом. “Вот так, – говорил он, – в византийской стилистике постоянно”. И приводил примеры уже по-гречески. Я бы привел еще один русский пример: “В ту зиму холодной и снежной была зима”. Это Слуцкий. Жаль только, что это стихотворение я прочел значительно позже. Но смысл тот же самый.
Каждан рассказывал о таком замечательном свойстве византийской эстетики, как (говоря его словами) статуарность. Византийцы любили красивую застылость. Во время ритуальных проходов императора по столице он несколько раз застывал в торжественной позе, и вся его свита тоже застывала, каждый по-своему держа мечи, жезлы и штандарты. И вот тут-то народ и должен был любоваться на эти, как говорилось уже в XIX веке, живые картины. То есть не движущаяся процессия, а именно застывшая группа была главным предметом восхищения и обожания. Каждан приводил пример из разбираемого нами текста Евстафия. Император, восхищаясь своей то ли внучкой, то ли племянницей, говорил: “Ты наша статуэточка”. Но мне хотелось возразить именно касательно данного слова. Статуя в этом тексте – agalma, но происходит это слово от глагола agamai, что значит “любоваться, восхищаться”. Так что в этой статуе, поскольку она обозначена именно этим словом, подчеркивается не статуарность (как в латинском “статуя” от глагола stare, что значит “стоять”), а именно предмет восхищения. Тем более что слово agalma отнюдь не единственное в греческом языке для обозначения статуи (самое распространенное в византийскую эпоху – это andrias, то есть “человечек”). Так что, возможно, император, произнося слово agalma, имел в виду вовсе не статуэточку, а нечто вроде “свет очей”, “восхитительная”. Но тут мы опять возвращаемся вот к этой вот игровой многозначности византийского литературного стиля, поэтому возражать Александру Петровичу я не стал – боялся сам запутаться.
Было еще три запомнившихся момента.
Первый – про слово “толерантность”. “Никита Хониат, – рассказывал Александр Петрович о византийском историке той эпохи, брате афинского митрополита Михаила (оба были близки к Евстафию), – был не просто выдающимся писателем и при этом хитрым царедворцем. Его отличала большая толерантность. Он умел ладить со всеми, с представителями разных сил и партий, и никого при этом, во всяком случае вслух или в своих писаниях, не осуждая”.
Вот тогда – в 1971 году – я впервые в жизни услышал слово “толерантность”. Именно услышал, а не прочитал. И разумеется, понял его не так. Мне казалось, что Каждан по своей византийской привычке изобрел хитрющий неологизм. Потому что я услышал это слово как “талейрандность” – от Талейран (Talleyrand). Это был знаменитый французский деятель, сначала революционной, а потом наполеоновской эпохи, чье имя стало синонимом беспринципности и хитрожопости. То есть я решил, что Александр Петрович таким манером сравнивает Никиту Хониата с Талейраном, – и забыл об этом. Через много-много лет, когда толерантность стала моднейшим словом, я вернулся умом к этому эпизоду и понял, что толерантность – это просто терпимость. В том числе и терпимость ко злу, потакание злу, безразличие ко злу. Сейчас-то “толерантность” употребляется исключительно в положительном смысле: нам хоть плюй в глаза, а мы все равно очень толерантные.
Но еще смешнее другое. Перелистывая один словарь, а именно “Словарь иноязычных выражений и слов, употребляющихся в русском языке без перевода”, авторы Бабкин и Шендецов, вдруг вижу: “Tolе́rant, франц. терпимый, снисходительный. «Он шуткою говорил мне, что я так tolе́rant, что он почти подозревает меня на деле быть Talleyrand, то есть, разумеется, фальшивым и скрытным». П. А. Вяземский, письмо А. И. Тургеневу, 5 июля 1819 г.”. То есть тогда на семинаре у Каждана я, выходит, всё понял в общем-то правильно.
Еще один забавный эпизод. В сочинении Евстафия, естественно, упоминается император Андроник I Комнин – тот самый, в шестьдесят пять лет женившийся на тринадцатилетней вдове убитого им племянника. О нем мне рассказывал Игорь Чичуров в первый день нашего знакомства.
“Андроник – узурпатор и тиран, все современники писали о нем с ненавистью или брезгливостью, – говорил Александр Петрович. – Эта традиция перешла и в историографию. Практически все историки оценивают Андроника именно так, как его оценивали современники. И только один историк середины ХХ века, а именно немец Георг Штадтмюллер писал об Андронике очень сочувственно и чуть ли не любовно. Писал, что это крупный государственный деятель, который в своей важной работе натыкался на интриги, на ненависть элиты и непонимание широких, так сказать, византийских масс. А так-то он был ой-ой-ой какой замечательный. Вот такая странная штука!” – сказал Александр Петрович.
Но при этом Штадтмюллер, говорю я это уже от себя, был серьезным исследователем, автором фундаментальных работ по ранней истории Албании и вообще крупным восточноевропеистом. А вот это почти что панегирическое отношение к Андронику Комнину он высказал в своей монографии о Михаиле Хониате, епископе Афин; книга была издана в 1934 году.
Мы с Игорем Чичуровым решили все-таки разобраться, в чем дело, и нашли ответ на вопрос о странных симпатиях Штадтмюллера: он был крупным чиновником в министерстве просвещения при нацистах.
Это неправда, что жизнь проста. Она еще проще, чем нам кажется. К сожалению, это относится не только к быту, но и к историческим концепциям.
Наконец, еще был один забавный случай – касающийся уже меня лично. В книге “Взятие Фессалоники” среди прочих персонажей описывается некий чиновник грузинского происхождения. Там это указано совершенно однозначно. И написано, в частности, что он носил “шапку, которую обыкновенно носят грузины”. И дальше шло подробное описание типичной грузинской кепки, которая крепко обхватывает затылок, дальше эдаким блином вздымается над ушами и спускается на лоб. Из чего я сделал вывод, скороспелый, разумеется, и скорее забавный, чем научно обоснованный, – что знаменитая грузинская кепка есть некоторый гибрид из европейского кепи и вот этого вот описанного Евстафием старинного грузинского головного убора, и, возможно, именно в этом секрет такой популярности этой кепки в нынешней Грузии.
Недолго думая, я написал об этом небольшое сообщение, как бы маленький научный доклад, и послал в оргкомитет научной студенческой конференции в Тбилиси. Тем более что я там всех знал и в Тбилиси на такой же конференции уже был год назад. Я получил приглашение, но потом то ли у меня что-то случилось, то ли ехать мне расхотелось, но на конференцию я не поехал и, как сказали мне мои товарищи, правильно сделал. Потому что грузины специально пригласили меня на эту конференцию, для того чтобы порвать в мелкие клочья мой доклад и меня заодно. Конечно, они были правы. Это было просто эдакое занятное сопоставление, годное разве что для застольной беседы, но уж никак не для научной конференции. Выходит, и я был прав, что не поехал. Избежал скандала. Но тезисы моего доклада были опубликованы в Тбилиси, и Миша Бибиков написал что-то вроде рецензии на него в весьма авторитетном международном журнале, кажется, в “Byzantion”. Так что эта ерунда вошла, смешно сказать, в научный оборот.
Одна моя знакомая девушка, которая была на этой конференции, сказала мне: “Ты не поехал в Тбилиси, потому что ты просто трус”. – “Еще бы! – сказал я. – Конечно, когда на тебя накинутся десять грузинских филологов и историков, поневоле струсишь”. – “Нет, – сказала она. – Ты трус, но не в том смысле”. – “А в каком?” – громко удивился я. “А ты не понял?” – шепотом вознегодовала она.
Она считала, что мы должны были объясниться наконец. И была права. А я, по своему постыдному душевному разгильдяйству, об этом забыл.
Словарь Г – К
Г
В СССР цензуры не было. Было Главное управление по охране государственных тайн в печати. Правда, его сотрудники официально назывались цензорами. Но главным делом Главлита была борьба с “буржуазной идеологией”, с “клеветой”, “очернением”, а также с “пропагандой чуждого образа жизни”. И даже иногда с “формалистическими выкрутасами”. Если редакция проявляла эстетическую неразборчивость, Главлит ее поправлял.
А вот по части охраны гостайн случались проколы. Знакомые журналисты в 1970–1980-х рассказывали: Главлит чуть ли не ежемесячно рассылал по редакциям списки лиц, запрещенных к упоминанию. Там были не только диссиденты и подписанты, но и академики. Также указывались события, которые нельзя упоминать. Мои приятели говорили, что эти списки никто не читал и к 1985 году вообще не принимал всерьез. Тем более что готовую газету все равно читают в Главлите. Но внимательный читатель мог извлечь из этих списков много полезных сведений. Какой-то народный артист эмигрировал в Израиль, какой-то ученый вдруг оказался запрещенным к упоминанию, то есть его засекретили, ага! – а в таком-то районе произошла крупная авария.
Гостиниц в СССР было мало, и поселиться в них было трудно. Конечно, эти преграды можно было преодолеть. Для этого надо было поселиться “по брони Министерства финансов” (прямо так и сказать администратору и, когда он кивнет, протянуть ему паспорт, где лежит червонец). Но еще лучше по знакомству, по звонку, “от Петра Иваныча” – но Петр Иваныч должен был быть реальным. Тогда и взятка не нужна была.
Д
Предмет гордости и вожделения. Гордость тех, у кого дача есть, и вожделение будущих дачевладельцев, а также мальчиков и девочек, которых приглашают на дачу.
Дача, дача! Большое скрипучее деревянное сооружение. Часто двухэтажное, с погребом, с верандой, с цветными стеклышками в стиле 30-х годов, обязательно немножечко сырая. Со слежавшимися матрасами, накрытыми такими же чуть влажноватыми шелковыми стегаными ватными одеялами, с подушками горкой. И старый буфет, в котором случайно может найтись прошлогодняя бутылка водки, правда, уже совсем выдохшейся. Но мы же приехали сюда не водку пить! Мы же сюда приехали так, погулять, подышать свежим воздухом. Но такие внезапные приезды случались либо ранней весной, либо уже совсем поздней осенью. Зимой дача закрывалась, бывало, что и заколачивалась, да, да, всерьез. Щиты из досок прибивались снаружи к окнам. А вот летом, с мая по сентябрь, дача была полна родственников, бабушек, дедушек, теть, дядь, мама с папой приезжали туда с субботы на воскресенье. Малыши играли во дворе, и чей-то двоюродный брат-студент ночевал на веранде. Но это я говорю о старых дачах в многолюдных семьях, тоже старого образца.
Еще были так называемые садовые участки с маленькими садовыми домиками, которые также назывались дачами. Для них были совершенно безумные ограничения. Например, нельзя было строить дачный домик площадью более чем три метра на три. То есть это же совершенная крошечка. Потом сделали послабление – разрешили шесть на шесть. И наконец, уже в середине 1970-х, триумф брежневской буржуазности, – восемь на восемь, целых шестьдесят четыре метра полезной площади. Но возвести над этим мансарду было строжайше запрещено. Я знал одного профессора-психиатра, который все-таки дерзнул построить себе маленький второй этаж и года два наслаждался своей виллой, а потом кто-то, наверное, донес на него. Он получил предписание: мансардное помещение демонтировать – и подчинился. Объяснил мне: “Я – солдат партии”. Неожиданно для психиатра. Но никуда не денешься. Ибо признак психического здоровья – это социальная интегрированность.
Были еще и дачи, оборудованные совсем как городские дома. С туалетом, ванной, газовой плитой и горячей водой, стоит только включить газовую колонку. Но это были редкие исключения. Должен сознаться, что именно такая дача у нас была в писательском поселке. Но не сразу. До этого мы несколько лет прожили в деревянном домике с печкой и сортиром на заднем дворе у забора.
Означает примерно то же самое, что и “выбросили”.
В СССР дружба народов была не просто лозунгом, но предметом “неустанной заботы партии и правительства”. Но если “забота партии о благе народа” была всего лишь пропагандистской риторикой, то забота о дружбе народов была реальной. Потому что Советский Союз был бурлящим котлом межнациональных противоречий с туго завинченной крышкой, но множеством мелких трубочек и клапанов по бокам. Уберечь его от взрыва можно было только помаленечку стравливая давление в одном месте, откачивая в другом, чуть остужая, чуть разогревая и всыпая туда разного рода примирительные зелья. Например, если в одной национальной автономии какому-то певцу дали звание заслуженного артиста этой автономной республики, то представителю соседнего народа, живущего рядом, немедленно давали звание заслуженного художника. За раздачей этих пирожков внимательно следили на самом верху: чтобы никто не обиделся.
С этой целью в Москве довольно часто, с рассчитанной регулярностью, устраивались так называемые декады, то есть десятидневные смотры культуры и искусства того или иного народа, начиная от самых крупных и кончая совсем небольшими. Концерты, спектакли, выставки, встречи с читателями, лекции и, наверное, что-то еще. Это была дорогостоящая штука – привезти в Москву танцевальный ансамбль, оперный спектакль и выставку. Но чего не сделаешь, чтобы продлить существование империи. И чем ближе был ее, то есть империи, конец, тем более щедро сыпался на национальные республики дождь почетных званий, орденов и медалей, премий и прочих культурных поощрений, включая, разумеется, издание местных классиков в Москве в переводах на русский язык. Не помогло. Но было красиво.
Это эвфемизм коррупции, взяток и откатов. Каюсь, и мне приходилось говорить важным дядям, глядя прямо в глаза: “Давайте по-деловому; я предпочитаю деловые отношения”. Важный дядя либо делал вид, что не слышит и не понимает (значит – мимо), либо говорил, так же прямо глядя мне в глаза: “Нет, нет и еще раз нет” (значит, надежды мало, но есть), либо же писал карандашом на бумажке некую цифру (значит – ура!).