Я все-таки собрался. Это было, наверное, дня за два до отъезда. Вообще тогдашние конференции были не то что нынешние. Сейчас в лучшем случае два дня – и привет. А иногда и вовсе предлагают, как говорится, “одним днем”. Утром приехал, прочитал доклад или провел встречу с читателями – и на самолет. Но тогда – не сейчас. Тогда такая поездка длилась неделю самое маленькое. С экскурсионной программой и, надоело повторять, с бесконечными попойками.
Итак, я собрался. Достал из кошелька бумагу с адресом, которую написал этот парень собственноручно. Показал своим новым друзьям, тбилисским филологам. Улица называлась Цагверская, номер дома не помню. Но это был именно дом, потому что квартира не была указана. Я догадался, что это частное домовладение. Ребята почему-то засмеялись и сказали: “Не надо туда ходить. Район такой”. – “Какой такой?” – спросил я. “Нахаловка”, – объяснили они. А другой парень засмеялся и сказал: “Бывшая Нахаловка, а сейчас Ленинский район”. Нахаловкой, как мне тут же объяснили, назывался район самостроя, ну, или, мягко выражаясь, частный сектор. Когда-то это был действительно самострой. Люди фактически захватывали участки земли и возводили себе домики безо всякого плана и проекта. Такие районы еще называются залинейными. Что это значит? Значит – расположенные за линией железной дороги. В старые времена железнодорожный вокзал как бы обращался лицом к городу. А всё, что было за вокзалом, за многочисленными линиями рельсов, за депо и пакгаузами, – это был другой мир. В этих залинейных “нахаловках” и “шанхайках” селились люди небогатые, но энергичные.
Мне объяснили, как ехать. На такси у меня денег не было. Я сел в автобус, который действительно пересек железнодорожные пути и углубился в переулочки. Пошли заборы, невысокие, небогатые домики. И тут я прямо в ту же минуту понял, что московский миф о “богатых грузинах” – это легенда московского производства. Хотя богатых грузин я, конечно, видал, и немало, но большинство жителей Тбилиси, а тем более Ленинского района, он же Нахаловка, были самые обычные, наверное, нелегко живущие люди. За заборами видны были фруктовые деревья, собаки и домашняя птица. Кажется, я даже увидел пару индюков.
Тбилисцы, надо сказать, были очень предупредительны. Водитель автобуса высадил меня на уголке и показал, куда идти дальше.
Мой приятель встретил меня очень радостно и спросил, с кем я приехал. Я сказал, что со своим другом Мишей. Он сразу закричал: “Берем такси, берем твоего Мишу и будем жить здесь”. А когда я сказал ему, что мы через два дня уезжаем и вообще поселились в общежитии, даже как будто обиделся. Потом он немедленно повел меня в ресторан, а потом гулять, знакомить с друзьями, пить пиво и так далее и тому подобное. При этом говорил, что у него, к сожалению, некоторые финансовые трудности, и поэтому он не может меня принять так, как должен был бы. Действительно, угощались мы без особой роскоши. Шашлык и цинандали. Но когда он познакомил меня со своими друзьями, тоже ребятами небогатыми, но решительными, те уже поили нас коньяком. Один парень в магазине купил две бутылки коньяка. Один дорогой, марочный, а другой обыкновенный, три звезды. “Красивый коньяк, – сказал он мне, – домой отвезешь, отцу подаришь, а простой сейчас выпьем”. Я действительно отвез эту бутылку в Москву и отдал папе. Ему тогда уже совсем нельзя было пить, но иногда он чуточку все-таки пробовал.
Пиво мы пили просто на каждом шагу. У очередной пивной к нам слегка задрались какие-то хулиганистые ребята. Мой провожатый сказал что-то по-грузински, мелькнуло слово “Москва”. Очевидно, “веди себя прилично, это гость из Москвы”. Тот хулиганистый расхохотался и запел: “Ах Москва, моя Москва, сколько ты нам горя принесла! Лучше мы споем другую, ленинградскую блатную!” После чего налил нам еще по кружке пива. Пришлось пить.
Дальше и вовсе отрывочно, понимаете почему. Пошли в какой-то окраинный ресторан. Каменный пол, дым клубами, легкое пузыристое вино в неимоверных количествах и редкое угощение – “тройной барашек”, как объявил хозяин вечера. Принесли три громадные сковородки, на них что-то скворчало, булькало и шипело, и официант объяснил: “Вот это мозги барашка, вот это глаза барашка, а вот это самое вкусное, даже неприлично сказать что! Тоже барашка!”
На конференции был парень из Ленинграда, Саша Розов. Сын двух известных филологов, эллинистки Наталии Александровны Чистяковой и специалиста по древнерусской рукописной книжности Николая Николаевича Розова. Саша был очень растроган, когда я сказал, что читал работы его отца и прошу передать ему почтительный поклон. Как-то мы втроем пошли в баню, в какую-то, как нам сказали, самую знаменитую тбилисскую баню номер пять, настоящую турецкую, с мраморными седалищами по форме тела, с бесконечными потоками теплой минеральной воды, которая слегка пахла боржомом и нарзаном и чуть ли не пузырилась, струясь из разных дырок в стене. И главное, со сводчатым потолком, высоким-высоким, с дырой на самом верху, откуда лился яркий солнечный свет, пробивая клубы пара и освещая наши далеко не античные телеса. Потом ели суп харчо на террасе этой самой бани. Мы с Розовым не хотели обедать, но Миша Бибиков уговорил. У него был замечательный аргумент: “Ну когда мы еще в следующий раз будем в Тбилиси, да еще в турецкой бане, да еще суп харчо на террасе!” Он этот аргумент часто использовал. “Когда мы еще в следующий раз будем пить рябину на коньяке?” – например. Или: “Когда мы еще попробуем ереванскую тутовую водку?” И мы внимали его уговорам.
Была девушка из Риги, ее звали Рамона Стражинска, очень милая. Хотя, сдается мне, ее привлекательность отчасти определялась ярким латышским акцентом, красивой фамилией и вообще эдакой западностью. Она делала доклад по римской литературе. Я ей говорил: “Рамона, Рамона, съешь Тутанхамона!” Она со своими чудесными балтийскими интонациями отвечала: “Но я же не крокодил и не востоковед!” (однако лет через десять мне рассказали, что она стала арабисткой, я как бы предвидел ее судьбу). В нее молниеносно влюбился наш новый тбилисский друг Валера, тот самый будущий министр. Влюбился настолько горячо и непреклонно, что мы с Сашей Розовым прятали ее в своей комнате и сидели, погасив свет, пока Валера бегал по коридору, выходил во двор и глядел в окна. Пересидели.
Были еще три очаровательные тбилисские девушки, классические филологини. Одна веселая, небольшого роста, очень деловитая, энергичная, всё время куда-то бегущая. Другая тоже небольшого роста, красивая, как на персидской миниатюре, с большими глазами, молчаливая и медленная, глядевшая ласково и почтительно. А третья – высокого роста, очень тонкая, с красивым и капризным лицом. Однажды я сказал Мише Бибикову: “Смотри, какие классные девчонки. Вот поселиться бы в Тбилиси, и чтобы одна была женой, вот эта, которая деловитая, у нее всё в руках горит, а две другие – любовницы, причем разные. Одна такая робкая и покорная, а другая, наоборот, такая резкая и своевольная. Правда, здорово?” Но мудрый Миша Бибиков засмеялся и сказал: “Съесть-то он съест, да кто ж ему даст!”
Увы, увы. А может быть, наоборот – к счастью.
Футбол! Однажды мы шли по какой-то центральной улице, может быть, даже по легендарному проспекту Руставели и вдруг увидели, что троллейбусы стоят. Не посредине улицы, а на остановках. Где один, где два. “В чем дело?” – спросил я у провожатого. “Футбол, – ответил он (грузины произносят “путбол”). Футбол сегодня. Все пошли на стадион”. Я сказал: “Ну хорошо. Пассажиры, допустим, пошли на футбол, а водители?” Тот возмущенно развел руками и сказал: “А водители что, не люди? Им тоже хочется на футбол!”
А еще мы совершенно случайно попали на похороны великого грузинского актера Серго Закариадзе, которого тогда все помнили по фильму “Отец солдата”. Огромная толпа. В таких случаях принято говорить “хоронить артиста вышел весь город”. Тут и в самом деле был весь город. Люди шли не прямо, а какими-то водоворотами, спиралями. Может быть, это и правильно, чтобы каждый мог подойти поближе к гробу. Вот и нас толпа поднесла совсем близко. Я увидел смугло-серое лицо покойника, его серебряную седину и два-три седых волоса, которые взметал ветер, и они трепетали над его лбом.
Мой доклад назывался “Где написан Севастьяновский паримийник”. Это была унциальная (то есть написанная как бы заглавными буквами) богослужебная рукопись XI века, и я по раскраске буквиц и особенностям начертания минускульных (то есть написанных как бы строчными буквами) вставок доказывал, ну, или, точнее говоря, предполагал, что он написан в Южной Италии. Доклад на самом деле был совсем не конференционный. Просто палеографическая заметка. Но самое смешное, что в феврале 2025 года, то есть совсем недавно, я разговаривал со своей соученицей по филфаку (она тоже была на тбилисской конференции, только годом позже), и она сказала, что все вспоминали мой доклад и говорили, какой он интересный. Ну что может быть интересного в палеографической заметке? Наверное, она что-то напутала. А может быть, еще хуже – вот та самая этикетка “блестящего студента”, которая прилипла ко мне неизвестно за какие заслуги и преследовала меня все мои университетские годы.
В том же самом году, наступившим летом, мы с Мишей Бибиковым и в компании Миши Ильина, Оли Ермолаевой, Миши Алексеева, Саши Ващенко и Саши Цапцына (увы, троих последних из этого списка уже нет с нами) приехали на студенческую конференцию в Ереван. Там тоже было очень интересно и прекрасно. Во-первых, очень хорошая программа (я снова выступил с очередным палеографическим замечанием о косом почерке, каковую манеру я обнаружил в ближневосточных книгописных мастерских). Во-вторых, замечательные ребята. Не только хозяева конференции, но и приехавшие со всей страны. Я уже не помню всех имен, фамилий и специальностей, но помню эту чудесную атмосферу разговоров о литературе и языке, анекдотов, шуток, рассказов о родных краях.
Мы жили в общежитии довольно далеко от центра, но нас это не смущало. Во-первых, троллейбус ходил, а во-вторых, мы довольно часто брали такси. К таксистам в Ереване обращались “варпет”, что значит “мастер”. Звание весьма почетное. Так в Армении называли великих поэтов, художников, актеров, и довольно редко – виртуозов-ремесленников. И вот таксистов. Однажды, обращаясь к ереванскому таксисту, я сказал “варпет!” таким голосом, что тот ответил по-армянски. Но ничего. Мы поняли друг друга.
Когда мы вылетали в Ереван, случилось замечательное происшествие – лично для меня. Не в смысле сюжета, а в смысле переживания. В те годы добраться до московского аэропорта и сесть в самолет можно было двумя способами: либо доехать на электричке, городском автобусе или на такси до Внукова, Домодедова или Шереметьева (это если повезло лететь за границу), либо же приехать в городской аэровокзал. Это было большое стеклянное здание между метро “Динамо” и “Аэропорт” на нечетной стороне Ленинградского проспекта. Там можно было зарегистрироваться на рейс, сдать багаж и получить билет на автобус, роскошный “Икарус” с надписью на борту “Автокомбинат № 3” (через несколько лет я мельком познакомился с директором этого автокомбината, он был отцом одной знакомой девушки).
Это было очень удобно, особенно для тех, кто жил недалеко от центра. Автобус доставлял тебя чуть ли не к трапу самолета.
Так вот, мы – не все мы, а два Миши, Саша и я – зарегистрировались, сдали свои чемоданы, и тут нам сообщили, что вылет задерживается на целых три часа и нас просят прийти попозже. Мы вышли, прошлись по Ленинградскому, а дальше доехали на троллейбусе до самого его начала, почти до Белорусского вокзала, потому что я помнил, что там есть пивная. Я очень боялся, что ее уже закрыли или она не работает, – но нет, слава богу. Мы взяли “Жигулевского”, встали за высокий круглый мраморный столик и кто-то, то ли Ильин, то ли Бибиков, сказал: “А ведь мы сейчас как будто бы нигде. Как бы вне времени и пространства. Все наши родные и знакомые считают, что мы уже улетели, а мы еще здесь”. Засмеялись, заговорили о чем-то другом, а меня вдруг почему-то пронзило и обаяло это чувство – быть нигде и никогда. Я есть, а вместе с тем меня как будто нету. И наоборот, меня по всем правилам нету, а я вот он. Может быть, именно с тех пор я полюбил самолеты, полюбил аэропорты, полюбил эти замечательные полчаса между регистрацией и отлетом.
Мало того что мы сидели на всех заседаниях, тянули руки, задавали вопросы. Нас возили по Армении. Мы побывали на озере Севан, и один наш провожатый спел жалобную песню о том, как девушка пошла купаться и утонула на глазах своего парня. В песне был бесконечный припев: “Цветы, цветы, не напоминайте мне про мою любимую”. Севан – серьезное озеро, очень большое и глубокое, по нему даже ходят кораблики. Я всё время думал, то ли их как-то приволокли высоко в горы, то ли где-то здесь построили? Потом мы ездили в скальный монастырь Гегард. Он действительно вырублен в скале – и храм, и часовни, и монашеские кельи, целый город. “Гегард” по-армянски значит “копье” – то самое, которым стражник прекратил земные мучения Спасителя нашего. То есть заколол Иисуса Христа. Там в специальном киоте под стеклом хранился этот железный наконечник, а на нём был вырезан, вернее, даже вырублен в металле крест. Но, как объяснил экскурсовод, крест – это уже позднейшее украшение.
Нам много раз с гордостью повторяли, что Армения – первая страна в мире, которая сделала христианство государственной религией, в 301 году, меж тем как Миланский эдикт императора Константина Великого был издан только в 313-м, то есть на двенадцать лет позже. Да и то он утверждал всего лишь веротерпимость в отношении христиан.
Из Гегарда мы поехали в место под названием Гарни. Там был самый настоящий мраморный античный храм. С колоннами и фризом, точно такой же, как на всех картинках, изображающих нечто древнеримское. Мы ехали в небольшом автобусе. Вдруг водитель остановился. На обочине дороги стоял низкий деревянный столик. На нем были выставлены стограммовые граненые стопки, стояли тарелки с крупно нарезанным синеватым репчатым луком, брусочками сыра чанах и лентами лаваша. А рядом – большая бутылка с мутноватой жидкостью. Мы высыпали из автобуса и увидели, что за этим самодельным прилавком стоит самый настоящий школьник, четвертого класса, не старше. У него за спиной был ранец. Он его даже не снял. А на пальцах фиолетовые пятна чернил. Мальчик сказал: “Пятьдесят копеек с закуской”. Мы закричали: “Ура!” Он выдернул пробку зубами и разлил по стопкам жидкость, пахнущую чем-то крестьянским, деревенским, хлебным и ягодным одновременно. Мы ахнули по стопарю и, завернув в лаваш сыр с луком, захрустели в полном упоении и даже захотели добавить, но провожатый сказал: “Через пятнадцать минут еще будет”. Это оказалось вкуснейшая и крепчайшая самодельная водка. И вот так по дороге от Гегарда к Гарни мы останавливались еще раза три – поэтому любовались античными руинами, уже изрядно поднабравшись. А еще по дороге мы встречали деревья, украшенные ленточками. Нам объяснили, что здесь происходит некое, если можно так выразиться, христианско-языческое жертвоприношение. Режут барана, делают шашлык, а бараньей кровью на лбах рисуют кресты. Не помню точно, видели мы это своими глазами или память преобразует рассказ в картинку.
Нас возили к мемориалу геноцида 1915 года. Высокие черные наклонные стелы, настоящий памятник печали. Потом мы ездили в Эчмиадзин, в резиденцию католикоса всех армян и центр армянской религиозной жизни. Тогда католикосом был Вазген. Нам рассказывали, что избрание католикоса – сложнейшая процедура. Во-первых, кандидат должен быть чистокровным армянином, с родословной, подтвержденной чуть ли не в сорока поколениях, – что-то неимоверное. Во-вторых, он должен быть образованным богословом. Наконец, он должен быть внешне красив. И последнее: у него должен быть хороший голос, и он должен уметь петь, чтобы вести службу.
В Эчмиадзине нам показали одну из главных реликвий – кусок Ноева ковчега в золоченом окладе. Поскольку, как известно, ковчег праотца Ноя причалил именно к горе Арарат. Там этот ковчег и был найден. От доски был отпилен уголок – подарок армян императрице Екатерине Второй. Нам сказали, что он хранится в Ленинграде.
В Армении почти отовсюду видна гора Арарат – эта нескончаемая армянская боль, эта географическая, духовная, какая хотите, святыня армянского народа, которая в 1920-е годы в результате каких-то советских геополитических игр оказалась на турецкой территории.
А в самом Ереване мы полдня провели в музее-хранилище армянских рукописей под названием Матенадаран. Огромное, очень красивое здание, при входе памятник создателю армянской письменности Месропу Маштоцу. Мне было страшно интересно смотреть на эти бесконечные манускрипты, выложенные в витринах, прекрасно разукрашенные, написанные ясным и четким почерком на языке, которого я, к сожалению, не понимаю. Конечно, мне в первый же день дали толстый и подробный самоучитель армянского языка, но я выучил оттуда только одну фразу: “Ду хай эс, эс рус эм, менх экбайрнер энх” (ты армянин, я русский, мы братья).
В Матенадаране я узнал две интересные вещи. Во-первых, армянские писцы наклеивали сусальное золото и такие же тонкие листочки серебра на пергамен, смочив их чесночным соком. Чеснок становился одновременно и надежным клеем, и средством от бактерий. И второе: армянские писцы давным-давно, еще в раннем Средневековье, изобрели авторучки. Представьте себе: очиненная тростниковая палочка, а сзади к ней приделан рыбий пузырь, и этот пузырь наполнялся чернилами. И можно было чуть ли не полстраницы писать, не макая.
Сходили мы в музей Сарьяна. Тогда он еще был жив и жил в собственном музее, то есть в жилой части этого довольно большого здания, увешанного его чудесными картинами. Говорили, что Сарьян иногда выходит к посетителям, но нам не повезло увидеть живого мастера, а картины его мы знали и раньше, их и в Москве довольно много. Так что это посещение было, скорее, данью уважения к нашим хозяевам. Хотя художник он, повторяю, прекрасный.
Расскажу одну смешную вещь. Мы приехали в Ереван практически сразу после визита в Тбилиси. И честно говоря, немножко разбаловались грузинским гостеприимством, грузинской безоглядной щедростью. Еще честнее говоря, приехав и в первый же вечер познакомившись с хозяевами, армянскими студентами, мы, хотя стыдно признаться, – не только я, но и Миша Бибиков тоже, мы с ним это обсуждали – ожидали таких же рек вина и гор закуски, как в Тбилиси. Но ничего подобного. “Надо бы выпить в честь приезда!” – сказали мы с Мишей нашим хозяевам. “Конечно, – сказали они. – Обязательно выпьем. Ну, по сколько скидываемся?” В Грузии мы ничего подобного не слышали. Разница культур, куда денешься. Но мы довольно быстро сориентировались, тем более что выпивка там была очень дешевая. Пили мы, конечно, не коньяк, а сухое вино, ну и еще во время выездов эту самую самодельную водку на обочинах дорог. Вино из ближнего магазина мы таскали просто кошелками.
А еще мы совершенно самостоятельно, безо всяких экскурсий поехали смотреть древнее городище эпохи Урарту. Оно называлось Арин-Берд. Нас Миша Бибиков туда потащил. Мы, конечно, не хотели – далеко, да и просто лень, да и что мы там увидим? На фотографиях был какой-то холм с полуразвалившимися каменными стенами наверху – и ничего больше. “Но как же! – возмутился Миша. – Когда мы еще раз будем в Ереване? Быть в Ереване и не увидеть Арин-Берд? Просто смешно”. И мы поплелись. Ничего, кроме радости достигнутой цели, я из этого похода не вынес.