У меня была странная манера таскать с собой в гости приятелей. Я до сих пор не могу понять зачем. Если иметь в виду мои отношения с девушками – ребята только мешали. Кстати, некоторые и сами чувствовали себя неловко, как тот же Андрюша Яковлев, приведенный к Крошке. Он довольно скоро ушел.
Зачем я так делал? Моя давняя и безнадежно безрезультатная страсть знакомить людей, дарить им новых друзей, разбавлять группы, две разные компании сводить в одну? Не знаю. А может быть, неизвестно какого черта притаскивая к знакомой девушке приятеля, я – бессознательно – то есть на самом деле! – не хотел отношений с этой девушкой? Не хотел, грубо говоря, обниматься-целоваться и, если повезет, всё остальное. И поэтому с помощью приятеля превращал свидание в дружеский визит. А может, и что-нибудь более сложное было в смысле глубинных психологических конфликтов. Но мне уже поздно идти к психоаналитику. Да и говорят, что после шестидесяти в психоанализ не берут, а мне уже вон сколько.
Мы с Крошкой довольно скоро расстались, потому что в наших отношениях было что-то очень подростковое, отроческое, почти детское. Бесконечные поцелуи, весьма рискованные объятья и внезапные слова: “Нет, нет, нет! Потому что иначе тебе придется на мне жениться”. – “Придется?” – спросил я Крошку, когда она впервые заявила это. “Конечно, – сказала она. – Я просто женю тебя на себе”. Так и сказала: женю тебя на себе. “Да, но как?” – спросил я. “А вот так!” – “Даже если ты не будешь беременна? – я выложил последний козырь. – Даже без ребенка?” – “Конечно, – сказала она. – При чем тут вообще ребенок? Лишил меня невинности – женись на мне!” Она подчеркнула слово “мне”. Речь шла не о какой-то абстрактной девушке, а о данном конкретном “я”. “Но как ты меня заставишь?” – я не сдавался. “Миллион способов, – улыбнулась Крошка. – Не надейся, не отвертишься. Так что вот. Либо делай предложение…” – и она замолчала. “Либо уходи?” – подсказал я. “Ну что ты, – сказала она и обняла меня своими тонкими, но очень сильными руками. – Ну что ты, мой любимый, мой хороший, зачем уходить? Либо мы будем дальше целоваться!” Так мы и процеловались еще пару месяцев.
Турбин вместе с Кенгой, Крошкой и Пятачком ездил в подмосковный пансионат, он же дом престарелых, где жил Михаил Михайлович Бахтин. Однажды позвали и меня.
Странное дело! Вот легендарная личность, великий филолог и философ, доживающий свои дни в доме престарелых, то есть не только гений, но и трагическая фигура, и Турбин меня зовет поехать к нему. Припасть к истокам. Казалось бы, бегом надо бежать, благодарить и ехать, запоминая все подробности не только того, что говорил и как выглядел Михаил Михайлович Бахтин, но и вообще всё это приключение, начиная с посадки в разбитый турбинский моп, он же “Москвич 402”. Но это я месяца через полтора сообразил, а тогда я выбрал пьянку у костра, поскольку мы давно собирались, уже и винца закупили, и девочек позвали. Какой на фиг Бахтин?
Страшное дело, стыдно вспомнить.
Однако месяца через четыре я к Бахтину все-таки поехал. Зимой я познакомился с молодой сербской литературоведкой по имени Бранка Вукадинович. Она рассказывала, что изучает Достоевского и очень ей нравится русский филолог двадцатых годов Михаил Ба́хтин (именно так, с ударением на “а”), и вот, мол, какие люди были и исчезли незнамо куда в водовороте советской жизни.
“Бранка, – сказал я, – приезжай завтра на такой-то вокзал к такому-то часу. Познакомлю тебя с живым Ба́хтиным”. Я позвонил знакомой бахтинофилке, и мы поехали в дом престарелых, где жил в маленьком, но двухкомнатном номере Михаил Михайлович Бахтин с женой Еленой Александровной, крохотной и худенькой.
Сербская девушка сначала держалась молодцом. Задавала разные вопросы. Бахтин беседовал с ней подробно и с интересом. Рассказывал о своих замыслах. Показывал новый журнал со своей статьей – немецкий, гэдээровский. Расспрашивал о ее диссертации. Он был одноногий и нищий. Что она могла для него сделать? Все страшно курили. Бахтин курил сигареты “Столичные”, одну за одной. Турбин объяснял, что Бахтин так много курит потому, что ему нужно видеть кусочек огня перед глазами. Бранка курила “Филип Моррис” в пластмассовой пачке со скругленными углами. “Хотите попробовать?” – сказала она Бахтину. “Очень хорошие сигареты, – сказал он, закурив. – Можно, я возьму еще одну для жены?” Из глаз сербской девушки побежали слезы, двумя кривыми ручейками по щекам. “Возьмите всё себе”, – она положила пачку на стол. “Спасибо, – сказал он. – Правда, вкусные сигареты”.
Поговорили еще полчаса. Попрощались.
До крыльца нас провожала нянечка, рослая нестарая тетенька. Бранка Вукадинович дала ей червонец: “Смотрите за Михаилом Михайловичем хорошо”. – “Не надо, – сказала нянечка. – Мы его и так любим”. – “Тогда купите ему яблок”. – “Хорошо, конечно”. Сербская девушка опять заплакала. Нянечка обняла ее.
Вот так мы и жили в нашем стройотряде, пока не случился один маленький, но неприятный скандал, связанный с Юрой Гинзбургом, о котором я уже рассказывал, но сейчас хочу сказать еще несколько слов.
Юра был человек замечательный. Он был очень знающий и умный, специалист по немецкой литературе прежде всего. Кроме того, он был человеком безусловно добрым. Сколько раз в Москве я бывал у него в гостях, несколько раз ночевал – причем с девушками – в кабинете его отца. Однажды мы с девушкой нанесли существенный ущерб мебели (давайте уж без подробностей) – но Юра не стал ругаться-обижаться, а просто засмеялся и махнул рукой. Я был не таков: в сходных обстоятельствах я чуть со свету не сжил своего приятеля, совершившего точно такой же проступок.
Мы дружили долго – вплоть до его эмиграции. Были случаи, он просиживал у меня целые ночи, жалуясь на жизнь и на женщин. И еще он, как вдруг оказалось уже после окончания университета, был не просто хорошим переводчиком с немецкого, но и талантливым писателем. Я слышал, что он в Германии написал какую-то книгу на немецком, как самый настоящий немецкий писатель, то есть писал про тамошнюю и тогдашнюю жизнь. Получил стипендию какого-то немецкого литературного фонда и на эту стипендию завершил и напечатал роман. Впрочем, это мне рассказывали, сам я этого романа не читал. Но мало этого. Юра дал мне почитать один рассказ, который он написал уже после университета. Рассказ назывался “Кашель”. О некоем члене Политбюро ЦК КПСС по фамилии Хомяков. Конечно, это был намек на Суслова. Я, как настоящий зануда, сказал Юре, что фамилия Суслов вовсе не от суслика, а от слова “сусло”, то есть пивное сырье. Поэтому если уж на полном серьезе, у героя должна была быть фамилия Брагин. “Сам знаю, – сказал Юра. – Но такой намек никто не поймет. А Хомяков-Суслов всем сразу ясно”.
Рассказ получился просто превосходный по житейской, психологической и исторической достоверности. Написанный скупым и точным языком, но с поразительными подробностями и отличным введением в сюжет. Вот так: этот Хомяков просыпается ранним утром от едва слышного гудения грузовиков по отдаленному шоссе. Не может уснуть снова. Вспоминает недавно умершую жену. То есть сначала кажется – это просто какой-то старик, которому мешает дальний гул автомобилей. И вдруг он досадливо думает: “Опять забыл сказать, чтоб закрыли проезд тяжелого транспорта, а то спать не дают”. Ого! Потом он спускается из спальни в столовую, где уже накрыт диетический завтрак. Мы понимаем, что это загородный особняк. Ага! Ясно, кто перед нами.
Или еще смешнее и точнее: как Хомяков злится на своего водителя. За что? За то, что тот трогает с места огромный бронированный членовоз слишком плавно – плавнее, чем поезд отходит от платформы. Так нежно и тихо, что Хомяков, пристально глядя в окно, никак не может поймать момент, когда автомобиль трогается, и видит в этом какое-то утонченное издевательство над своей персоной, но при этом понимает, что его претензий никто не поймет.
Весь же рассказ о том, что товарища Хомякова мучает кашель, а он забыл положить в карман брюк носовой платок, и ему, грубо говоря, некуда отхаркиваться. И – прекрасный пуант: мы думаем, что этот задыхающийся от кашля старик в финале умрет – но ничего подобного. Товарищ Хомяков, раздав руководящие указания, бодро планирует встречу с личным врачом.
При всем при этом Юра Гинзбург в общении был человеком потрясающего простодушия, которое окружающими воспринималось то ли как наивный цинизм, то ли как доброе и лучезарное нахальство.
Но я всё никак не доберусь до дела.
Так вот, Юра Гинзбург был в стройотряде, а его родители собрались поехать на море, в какой-то из писательских домов, то ли в Коктебель, то ли, наоборот, в Дубулты. Юрин папа, знаменитый и прекраснейший переводчик немецкой поэзии, а также очеркист и эссеист на разные германские темы, Лев Владимирович Гинзбург, был давно дружен с Владимиром Николаевичем Турбиным, комиссаром нашего отряда. Поэтому идея была самая простая – скорее всего, это придумал сам Юра. Итак, его папа Лев Гинзбург приедет к нам в стройотряд, выступит перед студентами с переводами немецких стихов, а потом эдак по-дружески попросит Турбина отпустить Юру из стройотряда за десять дней до окончания срока, чтобы он мог поехать с родителями отдыхать к морю.
Сказано – сделано. Лев Гинзбург приехал, был прекрасный концерт. Он громко и очень красиво читал стихи, какие-то смешные немецкие студенческие песни. Там была старинная ода пьянству, в которой были такие строчки: “Пьет студент и пьет декан, карлик пьет и великан”. Весь зал просто зашелся от восторга и хохота, когда услышал про студента и декана. Потом Лев Владимирович уехал. Кажется, они о чем-то договорились с Турбиным. Кажется, Турбин был не против отпустить Юру, тем более что у нас постоянно кто-то заболевал и получал справку от врача, кто-то приводил какие-то уважительные семейные причины, кто-то просто прокалывал ногу ржавым гвоздем. А у Володи Орла случился одновременно тепловой удар, потому что жара на стройке была страшная, и нагноение на большом пальце от врастающего ногтя. Так что отпустить Юру можно, конечно, было, и вряд ли это вызвало бы чьи-то протесты. Тем более, повторяю, скорее всего Гинзбург-старший договорился с Турбиным. Но откуда-то это прознал Сережа Иванов-Мумжиев, наш любимый Фантомас. Он тут же сообщил об этом в штабную палатку, где заседало начальство всего нашего стройотряда, а отряд, как я говорил, был немаленький – несколько факультетов МГУ плюс ИМО.
Сообщив об этом начальству, Сережа столь же честно сообщил о своем доносе всем нам. В столовой поднялся, постучал ложкой по стакану и громко сказал, что нашего друга Юру Гинзбурга собираются отпустить по договоренности, и если это произойдет, то мы все еще раз убедимся, что блат в СССР сильнее всех высоких слов.
Сказав это, он сел за стол и продолжал есть.
Но тут уже возмутился Турбин. Если первое выступление командира Сережи было за завтраком, то ответная речь комиссара Турбина состоялась за обедом. Обращаясь к Сереже, он воскликнул: “Зачем вы сразу побежали в штаб?” Тот хладнокровно сказал: “Не побежал, а пошел”. – “Нет, – сказал Турбин, – вы побежали”. – “Нет, пошел”. Это “брито-стрижено-побежал-пошел” продолжалось довольно долго. Турбин негодовал, что его назвали блатмейстером и вообще с ним ничего не обсудили. “Хотя я, – подчеркнул он, – единственный коммунист во всем нашем отряде”. А Сережа напирал на то, что нехорошо освобождать от стройотряда без уважительных причин. “Вот если бы Юра заболел, не дай, конечно, бог, – говорил он своим чуточку скрипучим голосом, – или если бы у него дома, тоже не дай бог, что-нибудь случилось, тогда я бы первый сказал: «Юра, езжай домой». А покидать стройотряд и своих товарищей ради отпуска у моря – это как-то, воля ваша, не то!” Турбин понял, что он слегка проигрывает. С одной стороны, конечно, да, ветеран стройотрядов и единственный коммунист. С другой стороны, он не сказал: “Что вы выдумываете? Какой бред? Какой блат? Какой Гинзбург? О чем вы?” Потому что, очевидно, разговор все-таки был и договоренность была. Поэтому Турбин решил так: “Ну что ж, давайте проголосуем. Общее собрание вправе решать. Кто за то, чтобы отпустить Юрия Гинзбурга?” Ни одного голоса “за”. Все “против”.
Потом за ужином Фантомас, то есть командир Сережа, подошел ко мне и сказал: “А я хотел проголосовать за то, чтобы отпустить. Какой с Юрки толк? Пусть едет! Вот смеху было бы. Но я сдержался, это уже было бы издевательство с моей стороны. И явный конфликт с Турбиным”.
А ко мне он подошел поделиться своими соображениями не просто так. Дело в том, что у нас на стройке помимо всех комиссаров, командиров и прочего стройотрядовского начальства был еще прораб по фамилии Агафонов. Этот прораб должен был нам закрывать наряды. То есть свидетельствовать, что мы действительно что-то сделали, и выписать заработанные деньги.
Кстати, я так и не понимаю, что мы, собственно, делали. Одну свою работу я помню очень хорошо. Я в свежевозведенной – только-только раствор засох – кирпичной стенке проделывал отверстие отбойным молотком. Большое, вертикальное, примерно метр на полметра. Прораб Агафонов так и сказал: “Забыли ребятам сказать, что здесь окно должно было быть, давай, ковыряй”, – и нарисовал мелом прямоугольник. Было тяжело, но я справился быстро. Тем более что мне помогли настоящие каменщики, которые пришли с куском швеллера, чтобы поставить перемычку.
Но это было еще туда-сюда. Вторая работа была гораздо труднее. Представляете себе огромный фундамент для котла, который должен был давать горячую воду для отопления теплицы? Фундамент бетонный, метровой толщины самое малое, и не просто бетонный, а железобетонный. Бетоном залитая стальная арматура. Но вдруг прораб Агафонов, за грубыми матюгами скрывавший некоторую растерянность и понимание идиотизма ситуации, сказал, что в фундаменте должна быть дырка сорок на сорок, что-то то ли отводить, то ли подводить. А ребята про дырку забыли и забетонировали сплошняком. Мне вручили отбойный молоток и позвали рабочего с “болгаркой”, который должен был резать арматуру. Мы с этим мужиком всё на свете прокляли, потому что железобетон был очень крепкий, да еще с какими-то камешками – очевидно, для большей крепости. Мы должны были это раздолбить и проделать в толще бетона такой, что ли, колодец. Вот такая высокопроизводительная и, главное, чрезвычайно осмысленная работа. Возводить стены, а потом пробивать в них окна.
Тем не менее надо было закрывать наряды. Сережа, наслушавшись ругани от прораба Агафонова, очень боялся, что наряды нам не закроют. Поэтому он сказал мне: “Прорабу нужно дать взятку!” – и протянул мне тридцать рублей синенькими пятерками.
Он ни капельки не смущался, что это поручение явно противоречит его принципиальной позиции по поводу блата, которую он высказывал буквально пару дней назад. “А может быть, ты сам ему дашь взятку? – сказал я. – Ты же с ним всё время общаешься, то да се, кирпич-бетон, ребята-девчата. А я с ним, может быть, два раза разговаривал, он вообще не знает, кто я такой”. – “А я не умею давать взяток!” – возмущенно воскликнул Сережа. “А я, значит, умею?” – я попробовал возмутиться в ответ. “У тебя получится!” Вся его комсомольская принципиальность была как на ладони.