Иногда она веселилась. Рассказывала о своих подругах. Бывало, вышучивала их – совсем без злости, но от этого еще обиднее. “У нее икры толщиной в мою талию, каждая икра, я имею в виду”, – говорила Марьяна про свою однокурсницу Танечку, ту, которую я подлейшим образом бросил после первого раза.
Боже мой, почему так получилось?
Такая была милая, хорошая, ласковая и преданная девочка эта Таня. Тоже, кстати говоря, жившая в квартире если не коммунальной, то чертовски интересной. Это был бывший старинный особняк в районе Курского вокзала, на Садовом, но как бы во второй линии, во дворе пышного сталинского дома.
Танечкина квартира – вернее, квартира, в которой жили ее папа, мама, брат и она, – была выгорожена внутри какого-то бывшего зала во втором этаже. Это пространство, в целом не меньше семидесяти метров, было разгорожено на прихожую, на просторную проходную комнату, где жила сама Танечка, и на очень большую комнату с широким старинным окном – но в которой были выгорожены темные спаленки для родителей и для брата. Все эти перегородки, двухметровой примерно высоты, не доходили до роскошного лепного и расписного потолка с амурами, чертями, змеями, цветами, луками и стрелами, скалами и фонтанами. Его можно было рассматривать часами. Зато сортир и ванная были в коридоре – общем для всех жильцов этажа.
Танечка была умная и талантливая. Обожала латынь и только латынь. Говорила: “Вот получу диплом и буду с наслаждением забывать греческий”. Писала курсовые по лирике Катулла, сама делала неплохие стихотворные переводы. На самом деле очень плохие, но в этом нет ее вины.
Через несколько лет одна выдающаяся поэтесса – и высокообразованная женщина при этом – показала мне свой перевод знаменитого стихотворения Катулла № 5 (“Vivamus, mea Lesbia, atque amemus”), тоже никудышный, потому что Катулл в любых переводах нехорош, да и вообще непереводим, на мой вкус. Нет, не весь, конечно. “Аттис”, “Свадьба Пелея и Фетиды”, “Эпиталамы”, знаменитое двустишие “Odi et amo” и, наверное, “Ille mi par esse” (вариация на Сапфо) – сколько угодно, но это как бы и не совсем Катулл – вернее, не те стихи, которые вспоминаются, когда мы слышим это имя. А вот его знаменитые (простите, фирменные) одиннадцатисложники по-русски звучат ужасно. Пошловато звучат в переводе или совсем непохоже. Даже гармонично-любовные получаются чуточку сусальные. Но как перевести суперпохабный № 16, например, где автор угрожает своим врагам гомосексуальным изнасилованием? Или кошмарный № 58, где автор рыдает, что любимая, которую он обожал, теперь в подворотне делает hand job кому попало?
Тут нужен какой-то особый ход, какое-то переводческое открытие. Подобное тому, которое сделал Михаил Гаспаров. Он перевел оды Пиндара – с их переусложненной ритмикой и головоломной строфикой, ареной для потных упражнений и победного щегольства переводчиков (вот, мол, глядите – всё в точности как в подлиннике! размер в размер и слово в слово!) – перевел их верлибром, и они, не побоюсь этого слова, заблистали.
Мы с Танечкой почти весь второй семестр первого курса гуляли по улицам, целовались, обнимались. Часами сидели во дворе ее дома у Курского вокзала. Это было в мае. Деревья уже покрылись молодой весенней листвой, но листва уже успела запылиться. Мы сидели на низких наружных подоконниках чужих домиков, на чугунных загородках клумб, на садовых скамеечках. А однажды, страшное дело, мы были свидетелями секса какого-то немолодого дяденьки со столь же неюной тетенькой на скамейке по ту сторону клумбы. Мы долго и страстно обнимались, ласкали друг друга бесстыдными руками, и вот однажды после многочасовых поцелуев и уговоров, уже у меня в квартире – родители были на даче – Танечка все равно ушла домой. Но в полночь позвонила и сказала замечательную фразу: “Папа спит, он пьян по-юбилейному, а брат обещал не выдавать. Давай я приеду”. Она приехала. Я вышел ее встречать. Слава богу, лифтершей была добрая Вера Васильевна.
Очень скоро настал рассвет, поскольку июнь. Всё наконец получилось. А еще через пару дней Танечка уехала – кажется, в Германию, то есть в ГДР. В студенческую обменно-туристическую поездку вместе с однокурсниками.
Я пришел ее встречать на вокзал, когда она возвращалась. Это была уже середина июля. Я увидел, как она выскочила из вагона и бросилась на шею своему папе. Он был тощий и горбоносый, у него были пышные седые волосы. Я вспомнил, как Танечка говорила: “Мой папа похож на Марка Твена”. Глядя на нее, за какие-то две секунды я вдруг подумал: вот, у нас уже всё было, она уже моя девушка, то есть, извините, уже моя женщина. Мои родители с сестренкой Ксюшей и няней Полей уехали на дачу, в квартире я один, и значит, она может ко мне приходить когда угодно, не дожидаясь, пока отец крепко уснет, а брат пообещает не выдавать, – а прямо сегодня. Хорошо, не сегодня – сегодня она будет ужинать в семье, дарить сувениры и рассказывать про заграницу – но завтра уж точно. Завтра, и послезавтра тоже, и дальше в любой день, потому что каникулы, и всё будет очень хорошо, но вот этого мне не надо.
Но почему?
Потом со мной еще один такой случай был – когда я понял, что всё будет хорошо и прекрасно, но этого мне не надо.
Сначала был вечер, гости у меня дома, один приятель пришел с девушкой, которую я раньше ни разу не видел, студентка какого-то технического вуза, то ли Бауманки, то ли Керосинки. Мы с ней даже потанцевали разочек, но потом я вдруг напился – хватанул лишнюю пару стопок водки или нечаянно запил водку вином, – и меня повело и закачало. Я пошел к себе в комнату, погасил свет и решил подремать полчасика. А в квартире меж тем идет веселье, шум-гам-тарарам – я опять был без мамы и Ксюши, а папа весной уже умер. Вдруг заходит эта девушка, садится на тахту и целует меня без предупреждения, но на полном серьезе, и при этом лепечет: “Я тебя люблю, я тебя люблю!” – “Ты с ума сошла? – я даже протрезвел от неожиданности. – Почему? Как это?” Она шепчет, что ее кавалер – мой товарищ, с которым она пришла, который сейчас за стенкой пьет-веселится, – он ей про меня много рассказывал, и она в меня заочно влюбилась. Вот это да! Я прямо возгордился: вот я какой, оказывается. А она меня уже очень серьезно обнимает, и я ее тоже, и всё уже, казалось бы, вот сейчас… Но она говорит: “Тсс! Всё. Больше нельзя! Он же здесь рядом! Неудобно! Приезжай ко мне на дачу, на выходные, я одна буду”.
Потом мы с ней созвонились, она сказала адрес.
Вечером в пятницу я был у ее калитки. Старенький звонок, фаянсовая кнопка посредине жестяной блямбы. Позвонил, переводя дух. “Открыто!” – крикнула она с крыльца. Я толкнул калитку и увидел клумбу, окруженную косо поставленными замшелыми кирпичами, дачный дом с чуть облупившейся зеленой краской на дощатых стенах и веранду с цветными стеклышками.
Улыбаясь, она бежала по дорожке мне навстречу. Мы обнялись. Она была в сарафане и легкой шали на голых плечах. От нее пахло чуть-чуть печным дымом и сильно – свежим яблочным вареньем. Дачным вареньем из собственных яблок – вот они, сбоку от дома, эти старые яблони, раскинули низкие ревматические ветви. Вареньем, которое варят в медных тазиках с длинными деревянными ручками, на костре, на камнях, между которыми прозрачно краснеют головешки, – и от этого варенье слегка припахивает дымом – как ее плечи сейчас.
О, эти запахи семидесятых!
Запах свежего черного хлеба. Кисловатый дух ржаного, мягкий и глубокий – орловского, уютный и нежный – круглого обдирного. Запах свежего огурца, пупырчатого, с крупными семечками внутри. Запах рыночного (купленного не в магазине, а на рынке, у колхозников) подсолнечного масла.
Горчичный запах нового костюма. Запах постельного белья, которое сушили во дворе на морозе. Запах нафталина весной и осенью, когда вынимают или прячут зимние вещи. Запах сухой апельсиновой корки – вместо нафталина. Запах толстой мелованной бумаги – альбом репродукций, подарок на день рождения. Тонкий запах музея – смесь сухого навощенного паркета, старых холстов, старого дерева, штофной обивки кресел, перетянутых желтым шнуром.
Сводящий с ума запах вокзала и поезда: пропитка деревянных шпал, горячее масло вагонных букс, древесный дымок из кипятильников, линкруст в вагоне. А на дальних станциях – еще и дым паровоза.
Запах девушки. Не духов и косметики, а именно её, её собственный. Нежная кожа, только что вымытая голова, свежевыглаженная блузка. Как будто жар утюга остался.
Старый дачный запах: керосинка, сырой деревянный пол на веранде, смородиновый лист, свежая земля на грядках. Чуть винный запах из погреба с картошкой; она прорастает тонкими белыми стебельками. Клумба, огороженная косо торчащими из земли кирпичами, которые пахнут сырым мхом.
Леденцовый щекотный запах ирисов.
Я вдохнул этот дачный запах и прямо увидел, что сейчас войду в этот дом и всё будет очень хорошо, а утром она приготовит завтрак, и мы пойдем гулять, и потом пообедаем, а вечером посидим за столиком в саду, попьем чаю перед сном, ляжем спать, и опять все будет просто прекрасно, а в воскресенье утром снова позавтракаем, а вечером возвратимся в Москву мужем и женой, но вот этого я до смерти не хочу. С ней – не хочу. Режьте – не хочу. Что делать?
Я собрался с духом, поцеловал ее в щечку и сказал, что приехал только потому, что у нее на даче нет телефона. Не мог же я допустить, чтоб она ждала и волновалась. Я был мрачный и злой. Я наврал ей про какие-то срочные важные дела. Она проводила меня до станции. Больше мы ни разу не виделись. Кто мне объяснит почему? Такая прекрасная влюбленность, такая красивая девушка – откуда же это злое и упрямое “нет”?
Но вернемся на вокзал, где я встречал Танечку.
Эта мысль, вернее сказать, этот яростный протест – всё это продолжалось самое большее две секунды, ну, может быть, пять, покуда Танечка обнималась со своим папой. Возможно, бросаясь папе на шею, она краем глаза уже видела меня, даже почти наверняка. Но когда, оторвавшись от папы, она повернулась и посмотрела на меня – увы, там было пустое место. Я убежал.
Танечка была гордая. Она не стала мне звонить, выяснять отношения и вообще задавать вопросы. За это я ее чуть было не полюбил снова. Но почему-то вместо Танечки я вдруг стал ухаживать за ее одногруппницей Лидочкой. Очень умной, очень порядочной и совсем некрасивой девушкой. С которой мы, кстати говоря, так ни разу и не поцеловались – именно из-за ее потрясающей строгости и порядочности. Хотя я приезжал к ней в гости и пил чай с ее родителями, а также с бабушкой и дедушкой. Наверное, я ухаживал за Лидочкой для того, чтобы наказать себя за свое недостойное бегство, или затем, чтобы отбить у самого себя всякий аппетит к любовным приключениям.
Мне кажется, что Марьяна и была той, которая прервала эту паузу.
Однажды я пришел к Марьяне, а у нее сидела вот та некрасивая и строгая Лидочка. Смешно сказать, но Лидочка неизвестно почему вдруг стала предъявлять какие-то не то чтобы претензии, не то чтобы права, но всё время слегка намекала, что мы с ней не чужие люди. Марьяну это ужасно смешило. Она прыскала в кулак, буквально. Особенно когда Лидочка сказала: “Ну что, пойдем что ли?” – обращаясь ко мне. Видя, что я немножко запнулся, задержался с ответом, она решила выйти из положения, сказав: “Ты меня хоть проводишь до метро?” Но Марьяна засмеялась: “Пожалуй, он все-таки останется здесь. – И посмотрела на меня, подняв брови: – М-мм?” – “Угу”, – кивнул я. “Какой же ты поросенок!” – сказала Лидочка. Не стала дожидаться моего ответа, надела плащ и вышла. Марьяна проводила ее до лифта и сказала мне: “Как-то ты скомкал сюжет. Вы так хорошо сидели рядышком на диванчике, и она так миленько к тебе прислонялась плечиком, а ты ей даже ручку не поцеловал. Не говоря уж про погладить коленку”. – “Вот такой я добродетельный человек”, – развел я руками. “Да, – улыбнулась Марьяна. – Триумф добродетели. Добродетель долго молчала, а потом сказала: «А не потрахаться ли нам?»”. – “Какая хорошая девушка эта добродетель”, – сказал я, обнимая Марьяну.