Второй курс кончался. Была Пасха, и она как раз совпала с большим кафедральным сборищем. У нас бывали такие совместные чае- и винопития преподавателей, аспирантов и студентов. В этот раз – в главном здании МГУ, в этой красивой сталинской высотке, в том крыле, где общежитие. На каком-то высоком этаже – чуть ли не на двадцатом! – был холл с широкими окнами, из которых была видна искрящаяся Москва. Вот в этом холле был поставлен большой Т-образный стол, и мы, возглавляемые Азой Алибековной Тахо-Годи, сидели там все.
Пасха, конец учебного года, все желали дипломникам успешной защиты, произносили тосты, пели песни. Например, “Дорогой длинною, да ночкой лунною” по-латыни:
(В некоторых словах ударение для ритма ставили на последний слог, латынь этого не позволяет, ну и черт с ним – зато практически дословно!)
Еще было маленькое театральное представление по назидательной латинской пьесе Хросвиты Гандерсгеймской, монахини Х века. Про трех дев-великомучениц, Агапию, Хионию и Ирину, и злого императора Диоклетиана. Красивые голоногие первокурсницы в разноцветных простынках громко декламировали и даже пели. Постановка Николая Алексеевича Федорова.
Потом пошли гулять. О, это чувство полной невозможности ехать домой после какой-то пирушки! Обязательно хотелось куда-то еще – догуливать, как мы тогда выражались.
На этом кафедральном сборище была одна девушка. Она пришла к нам на первый курс в немецкую группу, хотя сама была со второго – но тогда мы с ней совсем не общались, даже не здоровались. Она была старше не только курсом, но и возрастом. Года на три, наверно. Ее звали Марьяна Шаньгина. Рослая, с рыжеватыми волосами, с лицом вроде бы простонародным, но умным и значительным – такие лица были у Достоевского или Пазолини. Но если без мужских сравнений, то она была похожа на первую натурщицу Тулуз-Лотрека по имени Кармен Годэн – просто вылитая.
А мы с ней поближе познакомились годом раньше. Меня приводила к ней в гости девушка по имени Таня, ее однокурсница и подруга. С этой Таней у меня был короткий нелепый роман, ужасно стыдный для меня. Потом Марьяна говорила мне: “А когда ты с Танькой ко мне заходил, я уже всё заранее знала”. – “Что ты знала? – спрашивал я. – Прямо вот так планировала?” – “Не планировала, а догадывалась”, – смеялась Марьяна.
Тогда она еще была замужем. Муж у нее был парень с русского отделения, Саша Бессмертнов его звали. Симпатичный, даже талантливый – стихи писал. Очень сильный физически, просто гора мускулов, несмотря на свой не особо высокий рост. Веселый, чуть хитроватый – этакой простецкой хитростью, которая дает человеку звание хитреца в своей компании, но и всё. Больше ничего бедный Саша Бессмертнов себе не нахитрил. Через год после свадьбы они развелись – Марьяна его выгнала. Она, как в классическом анекдоте, на день раньше вернулась домой из Ленинграда, рано утром, поезда-то в семь утра приходят – бац! – а любимый муж в супружеской койке с какой-то шалавой. Помню, как на психодроме я видел: он подходил к ней мириться. У нее из глаз лились слезы, она поворачивалась и убегала. Он не догонял. Интересно, кстати, что эта измена происходила на глазах у соседей, потому что жили Саша с Марьяной в Марьяниной комнате в коммунальной квартире. Как она со временем узнала, это был не первый случай, но никто из соседей слова не промолвил.
Потом она рассказывала мне, что задолго до замужества у нее был любовник из этой же коммуналки. “Как удобно! – говорила она мне. – Ему не надо провожать, мне не надо бегать на свидания”.
Огромная коммунальная квартира, в которой жила Марьяна, была в доме, стоявшем буквально в трехстах метрах от моего. Тоже на Садовой, но мой – на углу Каретного Ряда, а ее – на углу Лихова переулка. Дом был начала ХХ века, очень красивый, стиль модерн с древнерусскими вкраплениями. Витязи в шлемах стояли на его углах, и толстые пузатые колонны окаймляли его подъезды.
Поэтому мы с Марьяной после кафедрального вечера и общей прогулки поехали домой – каждый к себе домой – вместе. На метро до “Маяковской” и дальше пешком вниз – сначала по Садово-Триумфальной, а там и по Садово-Каретной. Мой дом был раньше, но я все-таки решил проводить ее.
Совсем рядом с ее домом – на другой стороне Лихова – было что-то вроде скверика. Наверное, раньше там стоял какой-то домишко, кажется, я даже помню – но его снесли. И вот теперь, то есть тогда, там было пустое место, газончик и скамейка.
Я знал, что мне надо попрощаться с Марьяной и идти домой.
Домой, однако, идти не хотелось по очень смешной причине: наш роскошный стеклянный подъезд на ночь запирался.
У нас было три лифтера. Лучше всех была лифтерша Вера Васильевна, татарка, несмотря на свое русское имя-отчество. Как я это понял? Она целыми днями сидела за своим лифтерским столиком и писала письма по-татарски – я заметил.
Второй лифтер был чудесный и веселый инвалид Генка. Сухорукий и подтаскивающий увечную ногу, весельчак, который любил эдак распахнуть дверь лифта и сказать: “Пожалста, пожалста, счастливого пути, приятно вечер провести!” – это если я приходил с девушкой; девушка смущалась, но в общем и целом ей (точнее, им, девушкам!) это нравилось.
А третий лифтер был мрачный тип. Я почему-то считал, что это тюремный надзиратель на пенсии – такое у него было злобное и подозрительное лицо.
Возвращаясь после полуночи, я звонил в звонок, и лифтеры мне отпирали. Вера Васильевна молча, Генка – даже с прибауточками. А вот этот, чьего имени я не запомнил, всегда злобно сверкал на меня глазами и жевал губами – казалось, едва сдерживая ругательства. Хотя, ясное дело, он никогда не ругался, потому что – возможно, в силу своей прежней профессии, о которой я, возможно, фантазировал, – знал: порядок есть порядок. Но я все равно его ужасно не любил и как-то побаивался. И когда я этим вечером уходил в университет на праздник, я видел, что дежурит именно он и что придется долго звонить в звонок, а потом он через стекло будет долго в меня всматриваться, а потом долго отпирать дверь, а потом вздыхать, кряхтеть, жевать губами, сверкать глазами и шевелить бровями. Смешно сказать, что я, как ни крути, но все-таки хозяин квартиры – ну хорошо, хозяйский сын, – боялся лифтера. Что-то чеховское. “Я боюсь дворников, швейцаров, капельдинеров, полных дам”, – говорил Алексей Лаптев в черновиках повести “Три года”.
Но я что-то заговорился.
Хотя примерно об этом же я думал, сидя на лавочке и болтая с Марьяной – так, ни о чем: о только что прошедшем вечере, о друзьях и подругах, о вине и пирожных – и о том, что наши профессора и доценты, сидя во главе стола, угощались хванчкарой, а нам достался дешевый портвейн. То есть опять-таки о главном предмете моих размышлений – о социальном неравенстве. Смешно.
Внутренне засмеявшись над собою, я очнулся от этих дурацких мыслей.
Очнулся и совершенно неожиданно обнял Марьяну, она придвинулась ко мне, и мы поцеловались. Я даже удивился. Но потом решил, что всё идет правильно, расстегнул на ней плащ, обнял крепче. “Перестань, – сказала она и через секунду сама обняла меня и добавила: – А то я тебе отдамся прямо здесь”. Вот прямо такими словами сказала! Я решил чуть пошутить: “Но здесь так холодно и шумно”. – “Да”, – она обняла меня еще сильнее. “Что же делать?” – “Пойдем ко мне”, – сказала она. И вот тут я вспомнил, что обещал маме с папой непременно вернуться домой. Я довольно часто оставался ночевать у своих приятелей, но уговор был, что я заранее предупрежу родителей, чтобы папа не волновался. Потому что папа уже тогда, увы-увы, сильно болел. А в этот раз я обещал быть дома, значит, надо позвонить.
Я нашарил в кармане двушку и пошел к ближайшему автомату. Разумеется, объяснив всё Марьяне. Было, наверное, пятнадцать гудков, а может быть, даже двадцать. Наконец трубку сняла мама. Боже, как она меня ругала. Прямо тогда, и еще потом, назавтра. “Но я же предупредил! Я хотел как лучше!” – верещал я. “Дурак! Ты перебудил весь дом! Меня, отца, маленькую Ксюшу!” Но она очень скоро успокоилась, в точном согласии с любимой своей поговоркой “Материнский гнев как весенний снег, много выпадает, да скоро растает”. Так что назавтра в финале этого маленького скандала она чмокнула меня в лоб и спросила: “Ну как? Хорошо хоть было? Девушка хоть красивая?” – “Что ты, что ты, причем тут! – зачастил я. – Я ночевал у одного своего товарища”. – “Ну ладно, ладно тебе”, – сказала она и пошла по своим делам. Но это было назавтра.
А пока я вышел из автоматной будки и побежал к Марьяне. “Смотри, – сказала она. – У нас в квартире на ночь запирают входную дверь. (“Ого, – подумал я, – почти как наш подъезд”.) Поэтому давай вот как, – мы уже ехали в лифте. – Ты поднимешься чуточку наверх и встанешь так, чтобы тебя на всякий случай не было видно. Если дверь заперта на задвижку, я позвоню, соседи откроют, а потом, минут через пять, когда все угомонятся, я тихонечко выйду и тебя впущу. Не заскучаешь?” – “Давай, – сказал я. – Вперед”. Взбежал на длинный лестничный марш (потолки в этом доме были высоченные, четыре с половиной метра, наверное) и стал смотреть, как она сует ключ в замочную скважину. Ура, дверь открылась! Никаких задвижек. Марьяна махнула мне рукой, и мы на цыпочках вошли в длинный, как сто раз описано в повестях из советского быта, увешанный пальто и плащами, заставленный велосипедами, лыжами, коробками и сундуками коридор здоровенной коммуналки, которая когда-то была просто огромная и, наверное, роскошная квартира. Уже было часа два ночи. “Ты голодный?” – спросила Марьяна. “Не очень, – сказал я. – Но можно”. – “Сейчас!” – она убежала на кухню. Минут через пять вернулась, неся на подносе две маленькие мисочки с супом и нарезанный хлеб. “Ура! – сказал я. – Суп дают!” – “И суп дают, – ответила она, – и хлеб дают. И всё дают”.
Должен покаянно признаться, что я плохо вёл себя с Марьяной Шаньгиной. Ах, как я был к ней невнимателен и, главное, несправедлив! Несправедлив в каком-то особом смысле. Я приходил к ней очень часто, тем более что она жила, можно сказать, почти через дорогу от меня. Она всегда встречала меня радостно и любовно. И наверное, относилась ко мне гораздо лучше, чем я к ней. А я – не пускал ее к себе. В самом прямом смысле слова: я помню, как Марьяна не раз хотела зайти ко мне домой, а я всё время чем-то отговаривался. И не пускал ее – пусть это звучит слишком напыщенно – в свое сердце.
Не рассказывал ей о том, что меня на самом деле занимает или тревожит. Ничего не говорил ей о своих факультетских делах и планах, о занятиях древними рукописями, о других мыслях, чисто филологических, которые меня часто посещали. Мысли были наивные, даже глуповатые. Например, я искал какой-то знаковый смысл в чередовании гласных при образовании греческих отглагольных существительных, а также в чередовании “ma/mi” в греческом и латыни в словах, обозначающих “большой/малый”. Потом, через несколько лет, прочитав сенсационную брошюру Газова-Гинзберга “Символизм прасемитской флексии: об абсолютной мотивированности знака” (1976), я понял, что это было не так уж глупо. Но не о том речь. Речь о том, что ей я об этом не говорил ни слова.
Не рассказывал Марьяне о своих философских увлечениях. Ни о своих походах на семинары к Щедровицкому, ни о попытках изучать математическую логику, ни о том, как мы с Андрюшей, Аликом и Лёней вечерами читали Платона и комментарии Лосева к нему, размышляли о проблеме рефлексии, о границах самопознания (об этом я подробно писал в предыдущей книге, так что здесь хватит простого упоминания).
Почему я молчал об этих вещах? Ведь Марьяне тоже, я уверен, было бы интересно поговорить об умном. Тем более что я любил распустить павлиний хвост перед девушками.
Если хорошенько подумать, получается очень неприятная и нелестная для меня штука. Я распускал хвост – сыпал именами ученых и названиями книг, ошарашивал парадоксами, уличал великих филологов в мелких ошибках и всё такое прочее – увы, с единственной целью: завоевать благосклонность девушки. Проще говоря, соблазнить. А здесь всё уже произошло и состоялось. Как говорила сама Марьяна, “было дадено”. Так зачем же амортизировать павлиньи перышки? Фу. Стыд какой.
И уж, конечно, я не рассказывал Марьяне про тяжелую болезнь моего папы. Я молчал об этом не только потому, что всегда неловко признаваться в болезнях и немощах, своих или родительских; не только потому, что наружно я был бодр, весел и беззаботен и старался всегда казаться таким. Не только потому, что рассказ о болезни моего папы разрушит (я так думал) его образ – образ сильного, талантливого, добродушного, щедрого и энергичного человека. Но и потому, что мне казалось: расскажи я об этом, Марьяна тут же предложит мне, а может, не только мне, но и моей маме, какую-то свою помощь – сходить, купить, принести, посидеть. Я был почти уверен, что она понравится маме и папе, станет своим человеком в доме… А вот этого мне, сам не знаю почему, не хотелось. Хотя с ней мне было очень хорошо, но, увы, с тоской и раскаянием повторяю: только вот эти полтора-два часа, которые мы проводили под одеялом. “Ты знаешь, – сказала она мне однажды, – я думала, когда привела тебя к себе, что это так, легкое приключение. Как говорили в старину, пустая интрижка. А сейчас я вижу – нет, это что-то совсем другое”. И замолчала. А я молчал в ответ, длил паузу, а потом перевел разговор на другую, не столь эмоционально опасную тему.