Он долго меня уговаривал. В конце концов я взял деньги и пошел на стройку искать Агафонова. “Слышь, товарищ Агафонов! – развязно сказал я, присев на доски рядом с ним. – Как там у нас с нарядами?” – “У нас неплохо, у вас херово! – ответил он. – Работать не можете, да и не хотите, видать”. – “Выпить надо, товарищ Агафонов”. – “С тобой что ли?” – посмотрел он на меня и рассмеялся. “Не со мной, а за мое здоровье”, – сказал я и достал из кармана деньги. “Совсем дурак”, – сказал Агафонов, махнул рукой, поднялся и ушел. Я действительно чувствовал себя совсем дураком, стоя с этой пачкой денег в руках. “Агафонов! – кричал я ему вслед. – Агафонов! Возьми! Выпей за нас за всех! Будь человеком!” Он обернулся и крикнул: “Да закрою я ваши наряды, не ссы”. Смешно, что у меня ни секунды не было соблазна рассказать, что я выполнил поручение, подмазал Агафонова, и с нарядами всё будет тип-топ. Хотя я сообразил, что в этой пачке – десять поллитровок. Полведра водки. Хотя раз я об этом подумал, значит – секундный соблазн всё-таки был.
Но я, как говорят нынче, тупо вернул эти деньги Фантомасу. То есть Сереже Иванову-Мумжиеву. Пересказал разговор с Агафоновым. “Эх ты! – сказал Фантомас. – Не смог мужику всучить деньги. Ну что ты за человек!” – “Зато прораб честный человек, тебе такие должны нравиться!” Сережа ничего не ответил, забрал у меня деньги и пошел своей дорогой. Кстати говоря, наряды нам худо-бедно закрыли, и я получил сорок рублей, и воспринял это просто как подарок. Сами посудите: четыре недели на свежем воздухе в хорошей компании, бесконечная пьянка, поцелуи у костра, трехразовое питание, чуть-чуть для виду пошевелить лопатой на стройке, сплошные перекуры и анекдоты. И еще сороковник дали. Красота.
Многие по вечерам и на субботу-воскресенье ездили в Москву. Помыться и повидаться с родителями. А я почему-то не ездил. Мне хватало умывания под краном. Вот такой я был грязнуля. И, получается, я совсем не домашний человек был в свои двадцать лет. А вот папа как-то раз приехал ко мне на машине – один, без мамы. Ко мне тут же подбежала Крошка, познакомилась с моим папой и стала со мной обниматься. Потом папа сказал, что она ему очень нравится. Она действительно была хорошенькая. Уже второй раз папа произнес эту милую фразу – “Благословляю ваш маленький роман”. Первый раз в мои шестнадцать, на даче, про красотку Ляльку, и вот сейчас про Крошку. Но, как и в тот раз, дело ничем не кончилось.
Оборудование для парников совхоза “Московский” поставляли голландцы. На стройке время от времени показывались голландские инженеры. Володя Молчанов научил нас, как сказать по-голландски “ты хороший парень”. Это будет, извините за выражение, “ебент хуевент”. Однажды он сказал эту фразу голландскому инженеру, тот слегка ошалел, а Володя продолжал говорить с ним на чистейшем нидерландском, а голландец только руками всплескивал, хлопал Володю по плечу и подымал руки к небу. Володя был одет как мы все: брезентовые штаны, кирзовые сапоги, ватник, холщовые рукавицы и на голове пилотка из газеты. В ответ на изумление голландца Володя сказал, что он простой рабочий-строитель, решил по самоучителю изучить нидерландский язык, и вроде получается. Кажется, голландец в это поверил. Во всяком случае, первые пять минут.
Был у меня еще и третий как бы стройотряд. В городе Богородицке Тульской области. Совершенно не помню, какого лешего мы туда поехали. Я, мой тогда прекраснейший друг Саша Алексеев и четыре девушки, причем с разных отделений. Славянка, француженка, испанка и немка. Как собралась эта компания, я тоже не помню. Но кажется, дело было в том, что основная масса поехала в какой-то другой большой стройотряд или в какую-то экспедицию, а нам четверым тоже надо было где-то отметиться, и нас послали в этот самый Богородицк.
Добирался я в Богородицк на автобусе. Выехал из Москвы вечером, а на месте был в два часа ночи. Но меня встречали Саша и одна из девочек. Они почему-то приехали раньше. Уезжали мы все вместе. Вроде бы там, в этом Богородицке, ничего этакого не было, но запомнилось очень крепко.
Странным образом в тот же самый год я увидел фотографию города Богородицка в журнале “Америка”. Там было про какой-то трансконтинентальный автопробег 1913 года. Все автомобили были открытые и с колесами на спицах, а маршрут этого пробега проходил через город Богородицк. Но на фотографии на фоне этих машин были только избушки.
В 1971 году Богородицк, в общем и целом, выглядел так же. Особенно в так называемом частном секторе. Хотя на самом деле город был просто замечательный, редкий, если не сказать – уникальный. Не знаю, когда он был основан, но в конце XVIII века там был построен дворец графа Алексея Григорьевича Бобринского. А этот граф, как известно, был незаконным сыном Екатерины II от одного из братьев Орловых. От какого именно, государыня не знала, поэтому в каких-то бумагах, написанных чуть ли не ее рукой, так и было сказано: “сын Екатерины и Орловых”. Фамилию Бобринский он получил по названию имения Бобрики, которое мать подарила ему при рождении вместе с графским титулом. Парк вокруг дворца планировал и строил знаменитый инженер Андрей Болотов. Он же построил там и каскад прудов.
С внуком этого графа, богатейшим сахарозаводчиком Алексеем Павловичем Бобринским, был знаком Лев Толстой. Говорят, этот Бобринский стал одним из прототипов Вронского – но это не точно. Зато въезд в его роскошное поместье – красивая аллея из высоких деревьев, описанная в “Анне Карениной”, – тот самый, бобринский. А перед дворцом был пруд. Точнее говоря, запруженный ручей, в котором дворец отражался, если смотреть на него со стороны города. А если смотреть со стороны дворца, то задумана была архитектором и вовсе красота. Центральное окно дворца смотрело на пруд, а от пруда расходились веером три улицы, почти как в Петербурге Невский, Вознесенский и Гороховая. Но в Богородицке, разумеется, не было ничего похожего на питерские красоты, а вдоль этих улиц-стрел стояли домишки частного сектора, а где-то в отдалении виднелись хрущевские пятиэтажки. Дворец во время войны был разрушен полностью, только фундамент сохранился.
В конце 1960-х дворец начали восстанавливать. Запомнил фамилию руководителя реставрационных работ – Тыдман. Кажется, мы там ничего особенного и не делали. Раза два или три нам поручили отгрести щебень от какого-то обломка стены. Не уверен, что нам платили. Не помню, как нас кормили. А главное, непонятно, зачем всё это было. Но все равно было весело.
Мы жили все вшестером – двое парней и четыре девушки – в большой низкой полутемной комнате на втором этаже очень старого деревянного дома. Вниз вела скрипучая деревянная лестница. Как ни странно, это было очень похоже на дом в Москве, в котором жил мой друг Коля Мастеропуло. Все удобства, разумеется, были внизу. Я имею в виду деревянный сортир и обыкновенную колонку, из которой можно было набирать воду. У Саши Алексеева был роман с одной из девочек, с “испанкой”. Я лениво клеился к другой, к “француженке”. Две остальные были как бы ничейными. Но если Сашин роман был постоянным и вроде бы прочным (правда, он, к сожалению, не закончился свадьбой), то мой флирт был каким-то пустым и бессмысленным. Хотя я честно предпринимал все усилия – мне было отказано. Может быть, потому что клеился лениво, как и было сказано. Со “славянской” девочкой мы все вместе дружили. Она была веселая, разбитная, довольно красивая, но – просто хорошая подруга. А “немецкая” девушка ночью подманивала меня к своей кровати и шептала: “Сядь рядышком, поговори со мной”. – “О чем?” – спрашивал я. Она начинала задавать мне совершенно безумные вопросы, ответы на которые знает любой восьмиклассник, читавший бабушкин журнал “Здоровье”. Ее больше всего интересовало – сколько раз нужно делать “это”, чтобы получился ребенок, и, если у родителей уже есть двое детей, они больше не делают “это”? Теперь мне кажется, что это был какой-то изощренный, если не извращенный флирт. А тогда я негромко вздыхал, в темноте пожимал плечами и терпеливо пытался объяснять.
В городе Богородицке было плоховато с выпивкой. Два-три магазина, и всегда то ли не привезли, то ли закрыто. По городу меж тем разгуливали пьяные граждане и гражданки, и мы были полностью уверены, что народ гонит самогон. Но попытки раздобыть самогон оставались безуспешными – наверное, нас побаивались. Хотя мы предлагали заплатить сколько надо.
Однажды мы всей нашей стайкой вшестером шли по улице, и к нам пристали местные ребята. Их было то ли трое, то ли пятеро, но в любом случае больше, чем нас, нас-то было всего двое парней. Ситуация опасная. Саша Алексеев выступил вперед и стал заслонять девчонок от этих пьяноватых наших ровесников. И вдруг мы услышали от одного из них такую сентенцию: “Ты только руками не маши. Девчонка – она сама решает, с кем ей пойти, понял? Если она не захочет, я ее силком тащить не буду. А если она со мной захочет, ты права не имеешь ее не пускать”. Огорошенные таким феминистским подходом, мы замолчали, а парень спросил: “А вы откуда сами?” – “Из Москвы”, – сказал я. “Вот и запомни, – сказал он. – Здесь тебе не Москва, здесь Богородицк, здесь девушек силком не тащат. Ну что, девчонки, пойдемте?” – “Извините, нет”, – сказали наши девочки чуть ли не хором. “Ну нет так нет”, – сказали те ребята и скрылись в каком-то проулке.
Жизнь состоит из неожиданностей.
6. НСО и конференции
На втором курсе я загадочным образом стал председателем НСО (научного студенческого общества) филологического факультета. Занятно, что у нас оно называлось НСО, а в других вузах – СНО. Мы, однако, гордились своим названием, ибо оно ставило на первое место именно “научность”, а не “студенчество”.
Вообще-то должность председателя НСО аспирантская, ну, или в крайнем случае – для студента четвертого курса перед дипломом. Как это получилось, сам не понимаю. Вернее, понимаю, что это было отражением какой-то общей бестолочи, которая царила не столько на факультете, сколько в жизни вообще и в головах в частности. Было очень шумное собрание этого самого общества. Не помню, кто ушел с поста председателя, но состоялись выборы и разумеется, предвыборные дебаты. Я неизвестно зачем выдвинул сам себя. Хочу – и всё тут. Моими соперниками были два Михаила – Миша Ильин, тогда литературовед, ученик Романа Михайловича Самарина, защищавший диплом по Шекспиру, и Миша Алексеев, лингвист, специалист по кавказским языкам. Оба они были выдающимися людьми уже тогда и оправдали все авансы и ожидания. Оба стали профессорами, видными специалистами. В предмете занятий ныне покойного Миши Алексеева я совсем не разбираюсь и судить могу только по заглавиям монографий и по почтению учеников, но Миша Ильин постепенно вырос в выдающегося академического политолога. Во всяком случае, его книга “Слова и смыслы” об эволюции политической терминологии в Европе – вещь, на мой взгляд, незаурядная.
И вот на собрании вылезаю я и произношу горячую и сумбурную речь про объединение филологических наук в едином поиске ответа на главные вопросы культуры. Зачем-то я приплел к этому Византию и переводы с греческого на древнеславянский и что-то еще малоконкретное, но зато очень звонкое. Но главное – я развернул широкую, отчасти фантастическую панораму бесконечных кружков, семинаров, конференций, круглых столов и так далее. Я обещал всё это устроить, наладить и скоординировать. Получилось так: ребята в основном говорили о науке, а я – об организации процесса, и, может быть, это и понравилось общему собранию. Во всяком случае, я набрал большинство голосов в открытом голосовании, а Миша Ильин и Миша Алексеев стали моими заместителями. “Замполит” – зам по литературоведению и “замполинг” – зам по лингвистике.
Мой друг Андрюша Яковлев, который тогда учился курсом старше меня на факультете журналистики, написал про меня заметку в газету “Московский университет”, в которой, разумеется, наврал, что мы познакомились случайно в университетском скверике, то есть на психодроме (хотя мы дружили с четырнадцати лет). Эта заметка мне помогла. Когда меня утверждали в должности где-то наверху (в прямом смысле слова, на каком-то там энном этаже главного здания в общеуниверситетском комитете комсомола), какой-то парень сказал: “Как же, как же, знаем, знаем! Читали про тебя в нашей газете, поздравляю”, – и вопросов ко мне не было.
Можно ли сказать, что я многое делал по блату? Можно. Но этот блат я делал себе сам. Никакой важный дядя не звонил за меня просить. А в тот единственный раз, когда очень важный человек звонил университетскому начальству и просил за меня, у него, к сожалению, ничего не получилось.
Первый раз я ездил на студенческую научную конференцию еще первокурсником – наглость несусветная. Написал какие-то ужасно структуралистские и (как я сейчас понимаю) дурацкие тезисы доклада, завизировал их у нашей преподавательницы Марины Николаевны Славятинской, – мы и знакомы-то толком не были, это потом, на четвертом курсе, она нам читала историческую грамматику греческого языка, – а тут я просто подбежал к ней в коридоре и попросил написать на первой странице “Одобрено!”, дата и подпись. Послал тезисы в Саратов, получил приглашение, купил билеты за свои деньги – вот и все дела.
В Саратове было прекрасно. Я ездил туда с моим старшим товарищем Сашей Сахаровым (кстати, сыном учительницы, которая готовила меня к вступительному экзамену по английскому). Но об этом я уже написал в предыдущей книге.
В апреле 1971 года мы с Мишей Бибиковым и еще несколькими ребятами поехали (то есть полетели) на студенческую конференцию в Тбилиси.
Нежаркая весна, поразительно красивый город. Я не буду состязаться с теми, кто писал о Тбилиси, описывал его мосты, памятник Вахтангу, струи Арагвы и Куры, которые обнимались, словно две сестры, – и это мы видели своими глазами. Не буду рассказывать про храмы в Мцхете и Светицховели, описывать маленькие крутые улочки с нависшими вторыми этажами, которые были больше первых, роскошный проспект Руставели и прекрасный район Сабуртало, где было наше общежитие.
Жили мы по нескольку человек в комнате, спали на узких железных кроватях. Завтракали в огромной столовой. Я поражался, глядя на тонюсеньких грузинских студенток, которые тащили от стойки к столам подносы с разнообразными кашами и стаканами какао и непременным огромным, чуть ли в полметра длиной, свежайшим пури – грузинским хлебом. Эдакая горячая ароматная лодочка. Студентка, худющая, с плоским животом, сквозь который, казалось, просвечивает позвоночник, тут же срубала этот пури, и ничего ей не делалось. Ну и, конечно, вино. Прекрасное, легчайшее, молодое, иногда терпкое, а иногда чуть-чуть пузырящееся, как бы почти шампанское; грузинское вино, которое мы пили беспрестанно и неустанно, и это не мешало нам делать доклады, слушать доклады, обсуждать доклады и бесконечно говорить о литературе, о языке и просто о жизни.
Прятали вино, просто для смеха, под кроватью Нины Брагинской. Потом мы заходили и говорили: “Девочки, давайте чаю попьем”. – “Давайте”. – “А может быть, все-таки винца? Нина, дай нам винца”. – “Откуда у меня вино?” – удивлялась Нина. “А ты пошарь у себя под кроватью!” – смеялись мы с Мишей. Она опускала туда руку и нащупывала две-три бутылки. Нам почему-то казалось, что это очень смешно. Всем всё было смешно. Наверно, потому, что мы были очень молодыми.
К нам в гости приходили хозяева конференции. Там был чудесный парень Валерий Асатиани, который потом недолго пробыл министром культуры в правительстве Гамсахурдии. Там был заведующий кафедрой классической филологии Акакий Урушадзе, он совсем запросто приходил – опять же, с целой кошелкой вина – к нам в общежитие. Они пели грузинские песни на три, четыре, пять голосов – сколько певцов, столько и голосов.
Воспоминания о Тбилиси остались прекрасные, но какие-то суматошные. Очень много было встреч, разговоров, выпивок. Один раз мы даже в театр пошли, в оперный. Давали “Кармен”. Партию дона Хозе пел какой-то знаменитый тенор, чуть ли не сам Зураб Анджапаридзе. Но странное дело, зал был полон наполовину – лучше сказать, наполовину пуст. Мы с Мишей Бибиковым сначала перешли с первого яруса, куда скромно купили билеты, в бельэтаж, потом прямо во время музыкального действия, в ходе музыкального антракта переползли в партер, ряд примерно в шестой, а в настоящем антракте Миша сказал: “Смотри, там в первом ряду можно занять два лежачих места”. Так что второе действие мы смотрели из первого ряда. Пели очень хорошо. В зале были, наверное, настоящие ценители, потому что они кричали как надо. Не просто “браво”, а именно что “браво”, когда это относилось к певцу, а “брава”, когда они восторгались певицей. А после какой-то арии Хозе, которую он пел, склоняясь на одно колено перед Кармен, несколько человек закричали из зала: “Да капо!”, что значит “сначала”. И он повторил эту арию, хотя, честное слово, стоять на одном колене ему было трудно, он был, мягко выражаясь, полноват.
Мой папа говорил мне: “Не люблю оперу. Там слишком много условностей. Дело не в том, что они поют, когда можно было бы сказать словами, это не так важно. А дело в том, что выходит такой жирный дон Хозе лет пятидесяти, и Кармен чуть постарше его, с огромными сиськами. И они начинают нам изображать любовь восемнадцатилетних. Ужас”. Но этот папин яд на меня не подействовал. Опера мне нравится. А эта “Кармен” в Тбилиси понравилась тем более, потому что она в нашем расписании расположилась как раз между веселой выпивкой с приглашающей стороной и “догонкой” в общежитии.
В Москве в одной странноватой компании я познакомился с несколькими ребятами из Тбилиси, совершенно нефилологического круга. Ну да ладно. Один из них мне оставил свой адрес. “Будешь в Тбилиси”, заходи”. Честно говоря, я не собирался, но вдруг вспомнил, что грузины очень обидчивы по части гостеприимства – составная часть их легендарной щедрости, – и, если этот парень узнает, что я был в Тбилиси и не нанес ему визита, не сносить мне головы.