Владимир Николаевич Турбин был на факультете, и не только на факультете, человеком воистину легендарным (ах, что-то много таких на филфаке, но уж извините – это чистая правда). Его обожали студенты и особенно аспиранты. Он вел семинар по русской литературе XIX века. Туда попадали не все; а те, кому повезло, с гордостью называли себя турбинистами. На факультетской доске объявлений появлялись листочки “Турбинисты! Сегодня в аудитории 10–15”.
Человек он был действительно очень талантливый. Уже тогда я прочитал его книжку середины 1960-х с дурацким, очень каким-то советским названием “Товарищ время и товарищ искусство”. Но название обманчиво. В этой книжке он предвосхитил идеи, которые стали модными в европейской философии и литературоведении в следующем десятилетии. Он придумал деконструкцию раньше, чем Жак Деррида. И самое главное, он сказал, что литература будущего вполне вероятно будет вот такой, деконструирующей: мы будем читать не роман, а беседовать с писателем о том, как написан этот роман. То есть предметом искусства станет не так называемая жизнь, а сам процесс творчества.
Разумеется, про французских постмодернистов я узнал значительно позже, и только тогда смог подивиться прозорливости Владимира Николаевича. А в молодые годы мне просто понравилась сама идея. Я представлял себе это так: художественная выставка в виде мастерской, в которой сидят живописцы, на наших глазах рисуют картины и объясняют нам, почему краски и формы именно такие, отвечают на наши вопросы, спорят с нами и в этих спорах, может быть, даже что-то исправляют в своих работах. Социальных сетей тогда, естественно, не было, и интернета не было тоже, поэтому я не мог себе представить, что такой же процесс открытого творчества вполне возможен и в литературе. А сейчас он растет и процветает.
Что касается идей Турбина в области классической литературы, я, честно говоря, не знаю, в чем там дело, но судя по энтузиазму его учеников и поклонников, что-то особенное там было. Как сказал мне писатель Леонид Юзефович, незаслуженной славы не бывает.
Выглядел Владимир Николаевич замечательно. Хорошего роста, седеющий, с яркими глазами, с красивым и чуточку драматическим лицом, иногда в очках, но при этом всегда одетый с упоительной небрежностью. Ковбойка под лоснящимся пиджаком и часто даже не брюки, а просто тренировочные штаны с вытянутыми коленками. И разумеется, то ли кеды, то ли сандалии. Вот в таком виде он читал лекции, вел семинары и принимал зачеты. Руки у него были как у слесаря, с короткими, извините, не всегда чистыми ногтями, пальцы желтые от никотина. Он курил дешевые сигареты без фильтра, а иногда даже самокрутки. Не нынешние модные самокрутки с дорогим табаком, из нежнейшей папиросной бумаги, а настоящие козьи ножки из газеты, как в войну. И в Гражданскую, и в Отечественную тоже. Сдается мне, что курил он самокрутки от какой-то уже чрезмерной никотиновой жадности. В обычных сигаретах крепости ему не хватало.
Помню, как сдавал Турбину общий зачет по русской литературе XIX века. Общий – это значит не для специалистов с отделения русской литературы и, конечно, боже упаси, не для турбинистов. Общий для всех остальных – то есть романо-германцев, славян и классиков в рамках общего курса для всех филологов, для общей эрудиции. Оно и правильно: изучаешь Шекспира или Гете, Бальзака или Данте, Вука Караджича или Горация с Пиндаром – но Пушкина с Гоголем ты, сукин сын, знать обязан! Точнее говоря, сукина дочь, потому что девочек у нас было почти 90 процентов.
Турбин сидел за столом в своих тренировочных штанах и непременной ковбойке. На столе кроме зачетной ведомости лежала газета с горкой какого-то ужасного табака, а может быть, и махорки. Он сворачивал из газеты козьи ножки, дымил и ехидно задавал вопросы. Кстати говоря, перед зачетом, загнав нас всех в одну довольно большую аудиторию, – дело происходило уже в новом корпусе на Ленинских горах, – он очень проникновенно сказал: “Только умоляю вас, не говорите мне, что незачет не позволит вам получать стипендию. Не говорите мне «ах, а как же моя стипендия», – сказал он почти плачущим голосом. – Потому что мне морально тяжело слышать, что я залезаю в вашу сумочку. Ведь лишаете стипендии вы себя сами”. Обратите внимание – не в бумажник, а именно в сумочку. Всё по той же самой причине – почти все набившиеся в комнату были девушки. Девять из десяти уж точно. Но несмотря на это предупреждение, примерно каждая вторая начинала ныть насчет стипендии. Уже заранее начинала, видя нахмуренные брови Турбина и его недовольное хмыканье в ответ на ее ответ.
Когда настала моя очередь, Турбин спросил меня про полемику Пушкина с романтиками и какую позицию в этом споре занимал Вильгельм Кюхельбекер. Проще говоря – Кюхля был за Пушкина или против? Я изложил ему кучу разных интересных и занятных соображений о романтизме, предреализме, перезрелом классицизме и т. п. Турбин долго слушал меня, а потом сказал: “Ну, разумеется. Денис Драгунский оригинально мыслит и в общем-то много чего знает. Но конечно, – ехидно захохотал он, – ах-ах, Денис Драгунский (он с каким-то особым выражением произнес мои имя и фамилию) никогда не унизится до того, чтобы прочитать учебник!” Но слава богу, учебник я читал и даже запомнил оттуда подходящий кусочек, поэтому скромно возразил: “Ну что вы, Владимир Николаевич. Вот в учебнике цитируется известный пассаж Кюхельбекера про «туман над лугами, туман над водами, туман в голове сочинителя», из чего следует, что Кюхельбекер был все-таки на стороне Пушкина. Во всяком случае, против романтиков и Жуковского”. Турбин усмехнулся и поставил зачет. Но я, выйдя в коридор, никак не мог сообразить, почему он с таким странным выражением произнес мое имя – “ах, Денис Драгунский”. Я был обыкновенный третьекурсник. А сказал он эту фразу так, как будто бы “ах, Эварист Галуа никогда не унизится до того, чтобы выучить таблицу умножения!” Но я же не Галуа, я просто студент! Правда, я к тому времени уже был председателем научного студенческого общества и вообще обо мне на факультете – и среди девочек, и, странное дело, среди преподавателей – существовало совершенно незаслуженное и несправедливое мнение как о блестящем студенте.
А сейчас вернемся в стройотряд к Турбину. Он жил вместе с нами в большой палатке, на койке, самой близкой к двери. У него где-то рядом стоял автомобиль “Москвич 402”, самый первый современного облика после вот этого, с круглыми крыльями, довоенного вида, копии с трофейного “Опеля Кадета”. Тогда были номера с трехбуквенными обозначениями, например, у моего папы была машина под номером 8630 МОИ. У Турбина были буквы МОП. Поэтому своего москвичонка Турбин называл “моп”. Когда машина ломалась, он говорил: “Моп заболел”. А иногда “Моп себя неплохо чувствует”, и пару раз вместе с Турбиным и другими ребятами и девочками мы куда-то ездили на его мопе.
Один раз мы с Турбиным и Мишей Цыпкиным приехали к нему домой. Надо было ему помочь что-то оттуда забрать и привезти в стройотряд. Вот честное слово, не помню что, но, наверное, что-то тяжелое, потому что просто так он бы нас с собой не позвал.
Было очень раннее утро, совсем раннее. То ли пять утра, а может быть, и четыре. Квартира была совершенно пустая в смысле мебели, но зато очень захламленная в смысле книг и бумаг, маленькая, кажется, даже однокомнатная, на высоком этаже блочного дома. Утреннее солнце изо всех сил светило в незанавешенные окна. Мы, погрузив какие-то нужные Турбину вещи, сидели на полу, да, именно на полу, потому что стульев не было, и пили чай прямо как в кино, из эмалированных кружек. Было похоже на какой-то фильм из тех, которые снимались позже, в 1980-е годы, с пристальным вниманием к бытовым неустройствам, сколотым тарелкам, гнутым вилкам, сломанным табуреткам.
Впечатление ненастоящести происходящего усугубила жестяная коробка монпансье. Она была невскрытая. Турбин указал нам на это и сам сорвал с нее длинную желтую бумажку, бандерольку, которая облепляла ее сбоку. Монпансье было 1957 года – на бандерольке стояла дата изготовления. То есть коробку тринадцать лет никто не трогал. Загадка!
Турбин рассказывал замечательные истории. И веселые, и грустные.
Веселая, например, о том, как он однажды в поезде познакомился с крепким окладистым рабочим. По всему видно, человек обеспеченный, с хорошей зарплатой. Турбин на вопрос о своей профессии застенчиво объяснил, что он филолог, кандидат наук, доцент, литературовед. То есть специалист по литературе. Попутчик неожиданно обрадовался: “Давно хотел с таким человеком познакомиться! Я люблю литературу, собираю библиотеку, а серьезно поговорить не с кем. Вот скажите, товарищ доцент, вот что вы мне скажете про книгу «Наследники эмира»? А также про роман «Следы теряются в тайге»? И особенно про повесть «Битва над пропастью»”. Турбин сказал, что он первый раз слышит про такие книги. “Ну, понятно, – вздохнул собеседник. – Книг очень много издается, за всем уследить невозможно… Хорошо. А вот недавно я прочитал роман «Беркут против Кондора». И еще «Тайна старого поместья», в трех томах. И «Не верь улыбке кобры», недавно вышла, читали? Или хотя бы слышали?” – “Нет, к сожалению”, – ответил Турбин. “Не может быть! – вскричал тот. – А хотя бы «Смерть на закате» читали? Тоже нет? Вы, конечно, извините, но как же вы работаете литературоведом, если вы книжек не читаете?”
Но была и грустная история. Владимир Николаевич ходил прихрамывая. Он рассказывал, как его часть ехала в эшелоне на фронт, как старшина, свертывая самокрутку, рассуждал над газетным листом: “У мирний час мене б за це розстріляли, – говорил он, отрывая полоску бумаги от портрета Сталина, – а зараз вухо відірвав, і нічого!” Налетели немцы и разбомбили эшелон. Половина солдат погибла, а вторая половина получила ранения, в том числе тяжелые. Молодому солдату Турбину так посекло ноги осколками, что его полностью списали из армии, превратив из солдата в труженика тыла. Это было свербящей раной у него в сердце – то, что он не доехал до фронта, не успел повоевать. То есть он был как бы участник войны, но не совсем. “На войне, – говорил он нам с Мишей Цыпкиным, – бывают герои, бывают жертвы, а бывают вот вроде меня, не пойми что”. Это его угнетало. Тем более что именно тогда, в конце шестидесятых и в начале семидесятых, начинался общенародный культ войны и победы, которого до 1965 года не было вовсе (даже День Победы не был официальным праздником и выходным днем).
Миша Цыпкин был очень приятным парнем и моим хорошим другом. Он учился на романо-германском, на английском отделении. Потом он вместе со своей женой Леной эмигрировал. Мы иногда переписываемся. Один был недостаток у Миши Цыпкина: при всем его чудесном компанейском характере он всё время любил говорить “я никто”. Мы все о чем-то мечтали, куда-то стремились, строили планы. Юра Гинзбург с первого дня нацелился в аспирантуру, кто-то делал доклады в научном студенческом обществе, а кто-то просто говорил: “Окончу филфак, попытаюсь пробиться в Институт русского языка (или стану переводчиком)”. А когда в таких разговорах принимал участие Миша Цыпкин и его спрашивали, что он планирует, ответ был короткий и странный: “Да ничего!” – “А почему?” – “Потому что я неспособный. Потому что из меня ничего не выйдет”. Иногда доходило до таких слов, как “я никто, я ничтожество, я бездарь” и тому подобное. Не знаю, почему он так говорил.
Он очень гордился своим отцом. Его папа был медик-теоретик, гистолог, доктор наук. Я помню, как Миша показывал нам ваковский диплом своего отца, и я запомнил фамилию председателя ВАК – Елютин, он же был министром высшего образования. Кстати говоря, Мишин отец, Леонид Борисович Цыпкин, оказался – увы, после смерти – великолепным русским писателем, автором десятка первоклассных рассказов и теперь уже весьма известной повести о Достоевском под названием “Лето в Бадене”.
Классическая история. Уже после эмиграции Миша обнаружил этот текст в отцовских бумагах (а умер Леонид Цыпкин все-таки в Москве – как говорил Миша, чуть ли не в первый день после выхода на пенсию). Этот маленький роман Миша перевел на английский – то есть нашел переводчика и издал крохотным тиражом уже в США. И в какой-то редакции – бывают все-таки чудеса! – эту книжечку увидела сама Сьюзен Зонтаг. Прочла, восхитилась, написала статью, и началось, можно сказать, триумфальное шествие Леонида Цыпкина с переводами на множество языков. Но сам он этого, увы, не увидел, и вообще писал в прямом смысле слова в стол, едва ли не втайне от своих близких. Я несколько раз видел его, разговаривал с ним и никак не мог предположить, что это писатель, да еще такой замечательный.
А Миша, несмотря на юношеские восклицания о своей никчемности, стал профессором в Военно-морской академии в Монтерее, Калифорния. Несколько лет назад он сказал (вернее, написал) смешную фразу: “Я впервые понял, что состарился, когда мой бывший студент вышел в отставку в чине адмирала”.
Турбин часто с нами разговаривал о разных литературных материях. Особенно с девочками, которые были со второго курса. Среди них была одна француженка. Мне казалось, Турбин относился к ней с чуть большим вниманием, чем к остальным.
Гоголь писал: “У нас на Руси если не угнались еще кой в чем другом за иностранцами, то далеко перегнали их в умении обращаться… у нас есть такие мудрецы, которые с помещиком, имеющим двести душ, будут говорить совсем иначе, нежели с тем, у которого их триста, а с тем, у которого их триста, будут говорить опять не так, как с тем, у которого их пятьсот… словом, хоть восходи до миллиона, всё найдутся оттенки”. А в Советской стране в те времена, о которых я пишу, с иностранцем говорили иначе, чем с соотечественником, но и с болгарином не так, как с чехом, с немцем из ГДР не так, как с немцем из ФРГ, а с французом иначе, нежели с британцем.
Турбин рассказывал этой девушке, что русская поэзия совсем не такая, как французская. Французская поэзия состоит в основном из передачи чувств, ощущений, переживаний, тончайших вибраций смысла. Во всяком случае, начиная со второй половины XIX века, с Бодлера и Верлена. “А русская поэзия, – объяснял он, – до сих пор на три четверти состоит из той самой «литературы», от которой предостерегал Верлен в своем знаменитом стихотворном манифесте”. Русская поэзия – это все-таки сюжет. И Турбин для примера читал вслух стихотворения Дмитрия Кедрина “Зодчие”, на ходу стараясь перевести на французский самые непонятные места. Хотя девушка, кажется, русский знала достаточно. И то ли соглашаясь, то ли не соглашаясь с Турбиным, сказала: “У нас такие стихи тоже есть. Баллады с сюжетом. Иногда очень длинные. Прямо как это стихотворение”. Серьезного спора не получилось.
Однажды мы поехали на экскурсию на Бородинское поле. Француженка на каком-то повороте вдруг громко попросила водителя автобуса остановиться, выскочила, быстро-быстро нарвала каких-то полевых цветов и положила их к обелиску с надписью “Aux Morts de la Grande Armée 5–7 septembre 1812” (“Мертвым Великой армии”), то есть погибшим наполеоновским солдатам. Это было очень трогательно.
Еще с нами в стройотряде были немцы. Одна девушка-филолог и несколько человек с философского факультета. Девушка-филолог была, кажется, дипломатической дочкой, звали ее Франциска, очень немецкого вида – стройная румяная блондинка. У нее был парень по имени Карл, философ. Когда мы все умывались над длинным оцинкованным лотком с множеством кранов, этакая раковина человек на десять – то Франциска, намылив губку, терла спину своему Карлу. И мы смотрели на эту почти что супружескую заботу с некоторой завистью, тем более что Франциска была, в общем и целом, даже красивая, и Карл тоже ничего. Рослый, широкоплечий, с мужественным лицом. Кстати, не так давно я узнал, что эта Франциска – профессор русской литературы в Германии, ну и всё правильно.
Была еще девушка с философского факультета, не такая красивая, но очень эффектная. Высокая, большеглазая, с пышными волосами. Звали то ли Урсула, то ли Гизела. Она влюбилась в нашего красавца Володю Молчанова и на разных танцах или посиделках у костра с выпивкой просто-таки набрасывалась на него. А он вяло отбивался. Однажды я сказал ему: “Вова, ну смотри, девушка из штанов выпрыгивает, ну чего ты в самом деле как детсадовец”. Вова ответил: “Я тебе сейчас одну вещь скажу, только ты не ржи, пожалуйста”. – “Давай”, – сказал я. “Понимаешь, – сказал он. – Я люблю свою жену. И не собираюсь ей изменять. Понял?” – “Понял”, – сказал я и задумался.
Были еще три чудесные девочки с французского отделения. У них были прозвища из “Винни-Пуха”: Мама Кенга, Крошка Ру и Пятачок. С Крошкой у меня завелся небольшой роман. Крошке это очень нравилось. Я не о чем-то неприлично интимном говорю – ей нравился сам факт. Поэтому она настойчиво и даже тщательно это демонстрировала. Всегда ходила со мной в обнимку. Когда мы сидели рядом, тоже обнимала меня и гладила то по плечу, то по спине, то по уху, брала за руку, перебирала пальцы. Сдается мне, не ради собственных эротических чувствований, а просто чтобы всем показать: парень занят, парень мой. Но мне это тоже нравилось.
Уже потом, после стройотряда, однажды мы с Кенгой – с которой мы просто дружили, да-с! – оказались в гостях еще у одной девушки по прозвищу Балычок. Балычок жил – то есть жила – на Развилке. Это место, где от Варшавского шоссе отходит Каширское. Там был большой, вполне себе сталинский дом. Хорошая квартира, очень приятная компания. Жалко только, ехать очень далеко, от дальней станции метро еще на троллейбусе. Однако мы с Кенгой туда добрались, выпили, закусили, покурили, поболтали, а потом Кенга сказала: “Давай поедем к Крошке”. Я сказал: “А ты адрес знаешь?” – “Конечно!” – сказала она.
Крошка жила на Речном вокзале. То есть по зеленой ветке от станции Каширская до самого северного конца через всю Москву. А времени было уже почти час ночи. Мы с Кенгой едва успели войти в метро. Сели на поезд, который, вполне возможно, был последним. Ехали минут сорок самое маленькое. Вышли из метро на станции “Речной вокзал” в полвторого. Это я к тому, что обратно нас в метро уже не пустили бы. И вот тут Кенга сказала, что она помнит Крошкин адрес скорее зрительно. Разумеется, телефона у Крошки не было: тогда не во всех квартирах были телефоны. “В одном из этих домов, – сказала Кенга, показав на четыре высоченных дома, стоящих вдоль Ленинградского шоссе. – Но я точно помню, что шестой этаж. Из лифта направо и в самом конце”.
В те годы не было ни кодовых замков, ни домофонов. В первом доме на шестом этаже из лифта направо в самом конце нам никто не открыл. То ли не было никого, то ли спали, потому что позвонили мы очень робко. Во втором доме та же история. Но в третьем – ура! – Крошка открыла, ни капельки не удивилась, и мы прекрасно посидели, выпили чаю и даже, кажется, немного вина – у Крошки что-то нашлось в шкафу – и легли спать. Втроем на широкий диван, но в одежде. Крошка жила одна с папой. Мама у нее умерла довольно давно.
Я потом несколько раз приезжал к ней в гости. Пару раз один, а как-то раз взял с собой своего друга Андрюшу Яковлева.