Декабристы: История, судьба, биография: читать начало книги онлайн

Следователь. Что вы имеете сказать по поводу слышанных вами его собственных слов?

Пущин. Напрасно господин Кюхельбекер показывает на меня сие – я никогда сего и в мыслях не имел.

Следователь (Кюхельбекеру). Что вы имеете ответить на это?

Кюхельбекер (после паузы). Право, я… Хоть в душе я уверен, что он был тем, кто меня вызвал на нанесение удара… Однако же, сомневаясь в сегодняшнем благоустройстве моих умственных сил и способностей, не считаю своего внутреннего убеждения достаточным к его обвинению. Пусть и его спросят по чести и совести; ужели он останется глухим для голоса их? Если он оправдает сам себя, да оправдает его Бог: а я ни слова не произнесу уже в свое защищение! Да будет воля Господня!

Следователь (Пущину). Что вы имеете сказать?

Пущин. Сколько ни испытываю память и совесть свою, не могу сего взять на себя, ибо не имел о том и мысли.

Генерал. Так как же, господин Кюхельбекер?

Кюхельбекер. Я… Право, я… Я совершено уверен…

На очной ставке Пущин решительно отверг своё подстрекательство стрелять в великого князя Михаила Павловича и генерала Воинова. По сути, милый Кюхля, недотёпа, заложил своего лицейского товарища Жаннó Пущина. Или даже, может быть, наклепал на него, чем, конечно, усугубил приговор Следственной комиссии.

Годы спустя, сохраняя дружбу с Вильгельмом, Пущин отплатит ему своеобразной монетой.

Из письма Пущина бывшему лицейскому директору Егору Антоновичу Энгельгардту, 21 марта 1845 года, Ялуторовск:

«Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житие в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством… Зачитал меня стихами донельзя, по правилу гостеприимства я должен был слушать и вместо критики молчать».

Ирония не без яда чувствуется в этих словах, так и рисуется картинка: долговязый писака, конвоируемый женой, за верёвочку тянет тележку, доверху гружённую исписанной бумагой.

Это про творчество. А вот про спутницу жизни:

«Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака, и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав её необыкновенно тяжёл, и симпатии между ними никакой. Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки… Баба беснуется на просторе; он же говорит: „Ты видишь, как она раздражительна!“».

Всё-таки это зло сказано. Как-то плохо вяжется с объятиями и «прежним лицейским чувством».

Но вот что интересно. Вскоре после смерти Кюхельбекера Пущин сблизится с его вдовой, Дросидой Ивановной. Несколько лет они проживут вместе. И сын Иван родится у неё в октябре 1849 года в доме одинокого Жаннó. Отец возьмёт его к себе на воспитание, но официально признать не сочтёт возможным: в метрической книге дитя запишут как Ивана Николаевича Васильева, и его усыновит дядя Николай Пущин и даст свою фамилию. А Дросида Ивановна, которой на данный момент всего 34 года, уедет доживать свой век в родной Баргузин. Старшие её дети, от Кюхельбекера, будут отправлены к родственникам в далёкую Европейскую Россию, чтобы там у них было воспитание и положение в обществе.

За дальностью расстояния видеться с детьми ей не приходилось. В 1869 году у вдовы Кюхельбекер возникла краткая переписка с дочерью, которая собирала материалы о своём отце в связи с публикацией его стихов.

Из письма Дросиды Кюхельбекер дочери Юстинии Косовой, 1869 год:

«Любезная моя дочка Тиночка, ты очень порадовала меня приятною вестию, что сочинения твоего покойного отца будут вскоре напечатаны. Правду он говорил мне: вспомнят меня рано или поздно… Прибыл он в Баргузин… в начале тридцатых годов, а в каком именно, не упомню, и по прибытии поселился там на житьё у брата его Михаила Карловича Кюхельбекера… Обладая практическим знанием агронома, он с любовью занимался на собственные средства хлебопашеством и сенокошением… Впоследствии ему как-то наскучила возня с сельским хозяйством… обстановка поселянина для него была тяжким бременем жизни, через что он часто грустил – даже до болезни…

Он до самой почти смерти был в движении, а за день до смерти ходил по комнате и рассуждал о том, что, несмотря на дурную погоду, он чувствует себя как-то особенно хорошо…

Отец твой был религиозный, любил помогать бедным, но характера от болезни был раздражительного».

Евгений Якушкин (сын декабриста) в письме жене из Ялуторовска, 1855 год:

«Пущин, несмотря на то что ему теперь 57–58 лет, до такой степени живой и весёлый человек, как будто он только что вышел из Лицея. Он любит посмеяться, любит заметить и подтрунить над чужой слабостью и имеет привычку мигнуть, да такую привычку, что один раз, когда ему не на кого было мигнуть, то он долго осматривался и наконец мигнул на висевший на стене образ… Он готов для всякого сделать всё, что может, он одинаково обращается со всеми, и с губернатором, когда тот бывает в Ялуторовске, и с мужиком, который у него служит, и с чиновниками, которые иногда посещают его».

Из воспоминаний декабриста Николая Басаргина о товарищах по сибирской ссылке:

«Его открытый характер, его готовность оказать услугу и быть полезным всякому, его прямодушие, честность, в высшей степени бескорыстие высоко ставили его в нравственном отношении, а красивая наружность, особенный приятный способ объясняться, уменье кстати безвредно пошутить и хорошее образование увлекательно действовали на всех…»

В конце жизни написал воспоминания о Пушкине.

Из письма Пущина бывшему лицеисту Фёдору Матюшкину, Ялуторовск, 1853 год:

«Когда будешь ко мне писать, перебери весь наш выпуск по алфавитному списку. Я о некоторых ничего не знаю. б…с

Мне бы хотелось иметь в резких чертах полные сведения о всех. Многих уже недосчитываемся.