— Почти все депо займется средним ремонтом, а кто же будет производить текущий?
— Спаренные бригады, — ответил Рудный. — Никому не захочется ездить на плохом паровозе, а чинить будет некому, ну, сами и починят.
— Нагрузка! — вздохнул Вахонен.
— О трудностях мы не умалчиваем, — напомнил инженер слова секретаря, сказанные им в тот вечер, когда он пришел к нему уговориться о переходе на спаренную.
— Зачем же вы так упорно не соглашались перейти на спаренную? — с удивлением воскликнул секретарь.
— Переменные, действующие на процент больных паровозов, начинают изменяться, и функция должна зафункционировать, — усмехнувшись, сказал Рудный.
Вахонен хотел было сказать, что он ничего не понимает, но воздержался. Он усвоил себе привычку не говорить «не понимаю», а постараться понять. Рудный, расставаясь с Вахоненом на повороте, пожимая ему руку, смеясь сказал:
— Начало сделано.
Вахонен редко видел Рудного смеющимся. «Должно быть, инженера радовала какая-то удача, — решил секретарь. — Это хорошо, если работа идет весело. Не может быть, чтобы так просто и задушевно радовался вредитель».
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Член коллегии защитников Герман Тарасович запахнул выцветшую зеленоватую суконную шубку на барашковом меху, с бобровым воротником, немного полысевшим, и предупредил хозяйку, Капитолину Сергеевну, что он выходит из дома.
— Потрудитесь, пожалуйста, закройте за мной дверь, — вежливо попросил он.
— Вы куда, Герман Тарасович? — спросила любопытная хозяйка.
Герман Тарасович, по ее мнению, всегда совершал нечто необыкновенное. Он вечно уходил из дома по весьма любопытному делу и, возвращаясь, рассказывал захватывающе. Ей, сонной, рыхлой жене тяжеловесного бухгалтера Акинфа Аверьяновича, не знавшей ничего кроме своей квартиры, самовара, пирогов, казалось, удивительным, как мог Герман Тарасович в каждой мелочи, пустяках, по ее убеждению, находить необычайное, интересное. Она с восхищением слушала его и неизменно удивлялась, откуда у сорокалетнего лысого холостяка находилось столько энергии везде и всюду поспевать, все видеть, все знать. Капитолина Сергеевна хотела, чтобы и муж ее, Акинф Аверьянович, был такой же юркий, такой же интересный.
— В рабклуб, милейшая Капитолина Сергеевна, — отозвался Герман Тарасович.
— А что там сегодня?
— Конференция колхозников.
— Разве это интересно? — с удивлением спросила она.
— Самый злободневный вопрос. Сегодня в клубе будет интересней, чем смотреть кинофильмы с участием Гарольда Ллойда.
— Да что вы? — всплеснула она руками. — Акинф Аверьянович! — крикнула она из прихожей куда-то в комнаты. — Иди сюда!
— Ну, что там? — прогудел в ответ недовольный бас.
— Иди же сюда! — прикрикнула жена с нотками раздражения.
— Ну, чего тебе? — И в растворенную дверь ввалилась тяжелая туша.
Акинф Аверьянович, придя со службы, скинул пиджак, сорочку и галстук и был теперь в одной нижней рубашке; широкие штаны низко опущены, на босых ногах — туфли. В руках он тащил за собой полотнище газеты, волочившееся по полу.
— Идем в клуб! Герман Тарасович говорит, что сегодня там очень… очень интересно.
Герман Тарасович смотрел на супругов почтительно. За двадцать лет работы защитником он научился не удивляться, не возмущаться, а быть только свидетелем дела и не принимать ничего близко к сердцу. Он смеялся над супругами, но всем своим видом выказывал им уважение и преданность.
— Первая районная конференция колхозников, — любезно сообщил Герман Тарасович.
— А-а, — зевнул Акинф Аверьянович. — Я из газет все узнаю…
— Так разве это не интересно? — обратилась к нему жена.
— Собраний не видала? — грубо повернулся к ней муж и посмотрел на нее сверху сонными глазами.