Золотые жилы: читать начало книги онлайн

– Да где уж! – сказал Елисей. – Четыре двора вступили, – и он назвал согласившихся.

– Ишь чего! Да ведь двое из них – пьяницы, – сказала чернобровая Марфа, которая за словом в карман не лезла. С каждым годом Марфа становилась все шире, а грудь ее все больше выдавалась вперед, но это была прекрасная полнота: она наливалась женской красотой, как пряные румяные яблоки наливаются сладким соком в августе. В былые дни Марфа была самой завидной невестой в Степановке, непонятно каким чудом родившись в этой глухой, дремучей деревне, меж угрюмых людей: так отстояла она ото всех по веселому озорному нраву и красоте. Сила ее обаяния была столь велика, что родители Елисея не стали возражать против брака, несмотря на крайнюю бедность ее семьи. А теперь она передала буйную, почти цыганскую красу дочерям, особенно Пелагее.

– Да то неважно, – ответил Елисей. – Важно, что вступили.

Они сели за стол, где Фрося разлила всем щи, поставила большую чугунную сковороду с жареной картошкой с грибами, от которой исходил жаркий аромат.

– Но вступило только четыре двора. А их всего сорок. Ты чего такой смурной? Али ухайдакался? – вдруг Марфа пристально посмотрела на мужа.

В этот момент дверь отворилась, и в дом вошел Степан, худой, большеглазый, похожий на испуганного воробья; он покосился на родителей, особенно на мать, изнемогая от мучившего его вопроса, но не мог решиться заговорить, потому просто прошел к умывальнику. Пока он умывался, родители продолжали говорить, а сестры уже уплетали щи.

– То только начало, Марфа. Сегодня – четыре. Завтра – еще четыре. А потом глядишь – и все тридцать четыре.

– Да ну! – засмеялась Марфа.

– А как, думаешь, в других деревнях в колхозы загоняют? Везде, что ль, люди сами бегут? Тоже уговаривают, тоже заманивают, да всех постепенно. Нет, Марфа… век воли не видать. Раскулачат нас.

– Это еще бабушка надвое сказала. – Марфа опять засмеялась, смех ее подхватили и дочери.

– Нет, это не шутки, – строго сказал Елисей. – У вас, хохотушки, от смеха скоро щеки треснут.

– Степан, куда же ты пошел? – вдруг встрепенулась Марфа, когда сын скрылся в своей горнице с большим окном, через которое горели алые сети заката. – Стол вот где стоит, али не видишь?

– Не хочу, матушка. Не голоден я.

– Вот те на! Весь день в поту, в жару – и не голоден.

– Губы толще – брюхо тоньше, – тут же нашлась Пелагея, и дочери засмеялись.

– А с ним что? – кивнул в сторону горницы Елисей, еще не подозревая, какую болезненную тему затронул своим вопросом.

– Он сегодня успел съездить в Лытково.

– А…

– Вернулся, говорит, не могу, что хотите со мной делайте, жениться хочу. Поговори ты с ним, сил моих больше нет. Закуканила его, что ли, эта Марья, не пойму я? Коли было б чем! А то худа как доска, со всех сторон плоская, маленькая, щупленькая. До ней и дотронуться страшно, боишься, что сломаешь.

Дочери дружно поддакивали матери, и все вместе смеялись, но только Марфа сквозь смех все же про себя тревожилась и гадала, так ли она была далека от истины. Подозрения мучили ее с тех самых пор, как сын ее положил глаз на невзрачную Марью, дочь Вениамина Потапова и падчерицу Ульяны Потаповой, про которую в Лытково поговаривали, что она колдовала. Ульяна была известной травницей, умывала детей молитвами, когда те плакали, – от сглаза чужих людей, помогала лечить и взрослых, и малых, но была ли она способна приворотить Степана, столь завидного жениха из чужого села? И теперь, когда Степан сох и чах от охватившего его чувства, когда в свои семнадцать лет требовал от родителей, чтобы они позволили ему жениться, Марфа при всем желании не могла не верить в то, что он был околдован.

Степан не долго пробыл в своей комнате и вскоре вновь ушел из дома в кузню, выполнять заказы: работа успокаивала пожар, разгоревшийся в душе, и он забывал, что еще сегодня готов был все бросить, если не будет по его, если родители не поддержат его решения. И хотя Степан еще не говорил с отцом, он был уверен, что тот встанет на сторону матери, как он это всегда делал, а стало быть, надеяться было не на что.

В полутьме огонь в небольшой печи бросал волнующиеся тени и отблески, и все предметы вокруг, казалось, были полны загадкой назревавшей ночи. Молоток в руках Степана не то отбивал неспокойный безрадостный сердца стук, не то с отчаянным звоном выжигал из души чувства, собственное «я», потому что так выходило: чтобы жить дальше, чтобы иметь смысл просыпаться по утрам, трудиться, нужно было забыть о том, что его интерес был превыше всего.

Сегодня Степану было сложно заниматься очередным заказом: сердце билось и металось, он так скучал по своей Марии, ему хотелось увидеться с ней, побыть рядом хоть минуту, полюбоваться ее движениями, волосами, потрогать за руки, ощутить, как самое нутро его сгорает от ее взгляда, от ее присутствия… И даже любимая работа, требующая быстроты движений и ловкости, была не то чтобы в тягость, но не приносила довольства; уголь, как назло, попался сегодня немного влажный, и горн плохо нагревался, оттого заготовка не грелась до нужной температуры, приходилось по ней сильнее и чаще бить молотом, чтобы придать нужную форму…

Весь день Степан работал над болтами для оглобли и телеги. Нужно было выполнить заказ для казака из своей деревни, работы было много, ведь для телеги нужно было очень много болтов: все нижние части основы-дна, на которое садился человек, все верхние части телеги, боковины и перемычки между дном-основанием и верхними ограждениями – все соединялось болтами, выкованными кузнецом. А сейчас он приступил к другому заказу: ковал окаймление наружного круга колеса – тонкую пластину (которая непосредственно ехала по земле, прикрученная небольшими болтами к самому деревянному ободу). Были заказы и на шкворни, большие петли – навесы на воротах, на дверях, запоры, кольца – ручки для ворот, калиток, дверей для крестьян из других сел. Но эти трудоемкие работы он оставил на следующие дни.

От печи шел жар, от постоянного напряжения в руках и плечах пот начинал стекать со лба, застилая глаза, а затем капать с бровей, и вот уже тонкие струйки пота стекали между лопаток, щекоча кожу, пока рубаха не промокла полностью.

– Уж совсем темно, – вдруг раздался голос Елисея за спиной юноши. – Ты весь день в полумраке, глаза попортишь. Иди в дом, Степан. А про то, об чем с матерью балакали, так ты ее пойми. Уж постарайся. – Елисей хотел было говорить со страстью, дабы убедить сына, но никак не выходило: он не чувствовал в себе способности переживать за Степана и его любовь в тот момент, когда дамоклов меч, висевший над их головами уже десять лет, норовил сорваться. Тогда, в девятнадцатом году, комитеты бедноты не тронули их, но будет ли так всегда? Совсем другие думы, далекие от любовных и свадебных дел, бередили его неспокойную душу. Он ощущал, как упадок все больше охватывает его: бессилие, совершенное бессилие пронизывало его тугие руки, ноги, тело. Потому у него получалось говорить как по заученному, словно он проговаривал песнь или былину. – Тебе семнадцать лет! Ты только с виду мужик крепкий, а на деле еще дитя. Какая женитьба в твои-то годы? Ну дружите вы с ней, встречайтесь, никто же слова против не говорит, никто не запрещает ездить к ней. Постарше будете, тогда поженитесь.

Он смотрел на Степана, вглядывался в его наполовину скрытое лицо, наклоненное к станку. Казалось, слова отца не то что не трогали его, а он даже не слышал их.

– Почему вы с мамой против Марии? Разве мама сама была не из бедной семьи, когда ты женился на ней? Тебя это не остановило тогда. Или дело в том, что Мария не казачка? Так царские времена давно миновали, теперь неважно, какого ты сословия.

– Так уж и неважно! – сказал с неожиданной неприязнью Елисей.

Тогда сын бросил на него долгий, обиженный взгляд, в котором таился и испуг, и отец, постояв немного в размышлении, смягчился.