Золотые жилы: читать начало книги онлайн

После этого Ульяна обмывала Машу, Сашу и Феклу в бане да читала над ними все ночи особенные молитвы, которые ей дала бабушка, и по истечении года отмолила всех троих; судороги Машеньки навсегда ушли, и усопшая мать перестала являться ей во сне.

Предсказания Акулины сбылись: за всю жизнь с Вениамином не родились у Ульяны дети. Потому его чад она полюбила как своих; странным было то, что они никогда не болели, злые языки шептались, что на всех Ульяна наложила заклинание оберега, которое будет на протяжении их жизней защищать их от болезней. Эти странные события, произошедшие в Лытково в период Первой мировой войны, объясняли, почему к семье Вениамина было такое настороженное отношение в целом и почему Марфа Федотова не желала видеть Марию своей невесткой. Мало кому хотелось породниться с Ульяной, женщиной не злой, хоть и ехидной, но, главное, со столь мрачной славой, витавшей над ней, как стая крикливых воронов.

Глава восьмая

Шли тягучие осенние и зимние месяцы, в течение которых агитаторы не забыли про маленькую Степановку, продолжали приезжать, с каждым разом заручаясь поддержкой все большего количества дворов, пока не добились почти полного согласия деревни. Теперь черед встал за тем, кого считали богатеем, но одновременно и не кулаком в истинном значении этого слова, что ставило представителей властей в двоякое положение: как было расценивать Федотова-кузнеца, который пользовался трудом батраков, но не был мироедом? И как было безболезненно внедрить его в новый справедливый строй? Да было ли это возможно?

Хрустящий снег покрыл степи высоким, искрящимся на солнце ковром, словно небеса разбросали вокруг миллионы алмазных пылинок. Огромное яркое светило то слепило глаза, отражаясь в кругом царящей белизне, то мутнело, когда белые дымящиеся облачные клубы заволакивали его, словно кто-то обмазывал диск солнца сливочным маслом. Лишь прозрачные березовые рощи чернели вдали, обнажая стоящий за ними вечнозеленый бор. Но и невесты-березы, и темные сосны принакрылись снегом, точно серебром, и чинно-важно сияли на солнце в эту тихую, безветренную, морозную, но светлую погоду. Солнце было частым гостем на Урале, даже зимой оно поднималось над степью, словно для того, чтобы успокоить тревогу, раздражение, испокон веков наполняя людей надеждой на лучшие времена, более светлые годы, месяцы, часы, минуты.

В обед гнедая лошадь привезла сани с Фатеевым и Солонковым на хутор к Федотовым. И хотя Елисей не ждал гостей, он казался не слишком удивленным их неожиданным приездом. Дамоклов меч, спускавшийся все ниже, теперь навис над самой шеей, так и грозя обрушиться. Худое бородатое лицо его, испещренное морщинами, обычно добродушное, теперь казалось чужим: настолько хмурым был Елисей, когда впустил гостей во двор. Полная фигура Марфы показалась в окне больших холодных сеней и тут же исчезла: как бы ей того ни хотелось, все же она боялась рассматривать гостей в упор.

– Зачем пожаловали, товарищ Солонков, товарищ Фатеев? – спросил Елисей, и голос его показался им деревянным, будто не он издавал звуки, а за него говорил некто другой, равнодушный и отстраненный. И так чудно сочеталась эта холодность с тем, как на морозе каждое слово выдыхалось из уст с теплым паром, затейливо рассеивающимся в свежем воздухе, что казалось: вражда, прокладывающая свой путь между ними, была надумана и легко преодолима.

Агитаторы переминались с ноги на ногу, согреваясь: теплые овчинные тулупы плохо защищали от мороза, когда человек переставал двигаться, а тем более было морозно после долгой дороги в санях.

– За тем же, что и ко всем, товарищ Федотов, – ответил Фатеев.

– Я не знаю, зачем вы ко всем ездили, – сказал сухо Елисей; его смутил ответ Фатеева. Разве приехали они не для того, чтобы конфисковать его дом и землю? Внутренне он был готов к страшному.

– Будем вас в колхоз звать, – наконец прямо высказался Солонков.

– В… колхоз? – повторив это, Елисей совсем растерялся: не такого он ждал от советской власти. Весь его облик на несколько минут изменился, черты лица его смягчились, приняв выражение какой-то удивительной для столь немолодого казака безропотности.

Почувствовав его недоумение, Солонков стал говорить как можно быстрее, словно стараясь впихнуть в его тугой ум возможно больше доводов:

– А почему вас это удивляет? Вы человек хозяйственный, трудолюбивый – это раз. Вы кузнец, ваш сын кузнец – это два. Советской власти нужны специалисты, и колхозу нужны кузнецы. И потом, мы спрашивали о вас у ваших односельчан. Трудом батраков вы, допустим, пользовались, но все в один голос сказали, что вы их не притесняли, не мучили процентами и даже, бывало, долги списывали. Это три. Поймите, это и вам, и всем выгодно: чем богаче будет колхоз, тем больше достатка будет у всех. Когда все будут друг другу помогать, то мы избежим голода в неурожайные годы, так будет не только в Степановке, а по всей стране.

– Я и так помогаю другим в неурожайные годы.

– Мы это знаем. Но и вы поймите: во-первых, вы вот помогаете, а другие в голодные годы ведут себя как кулаки и все больше стягивают петлю на шее у бедняков, пускают семьи по миру. А во-вторых, через год-другой в каждом районе будут сформированы машинно-тракторные станции, колхозы полностью механизируют свой труд. Как вы будете состязаться с такой крупной силой? Сможете ли купить столько техники?

– Так весь смысл в том, что трактор не нужен маленькому хозяйству, – вторил ему Фатеев. – В таком хозяйстве он будет большую часть сезона простаивать. А когда трактор есть у намного более крупного хозяйства, он вспахивает землю по мере ее созревания, по мере ее готовности к посеву, работает намного дольше, оправдывает себя. – Говоря это, он усиленно жестикулировал, – вы же сами знаете, в низинах и оврагах снег и вода сходят дольше, их в последнюю очередь обрабатывают. Вот и получается, чтобы в тракторе был смысл, хозяйство должно быть очень крупным. И потом, работа в поле, когда она будет механизирована, задействует намного меньше рабочей силы, то есть людской силы. А значит, остальные смогут заниматься другими делами. Все ведет к тому, что общая эффективность будет намного выше, а работать нужно будет меньше.

– Мы это вам так все подробно объясняем, потому что вы человек хозяйственный, пытливый, стало быть, лучше других все понимаете и не можете не согласиться с нами.

Все это время Елисей избегал смотреть прямо в лица агитаторам, лишь изредка бросая на них взгляды, полные сомнения. Они же, в силу опыта общения уже привыкшие читать по выражениям лиц крестьян и казаков, как по книге, предчувствовали сопротивление и наседали на него все больше в надежде добиться-таки просветления в глазах Елисея. Но этого не случилось: с каждым их словом лицо казака становилось все мрачнее.

– Это что же, я должен буду весь инвентарь сдать в общее пользование? – спросил он наконец.

– Условия для всех одинаковые.

– И лошадей, и коров должен буду сдать?

– Лошадей всех, корову одну можно оставить в личное пользование.

– То есть с сорока дворов вы соберете, дай Бог, тридцать лошадей, а с меня одного возьмете все семь? И как мне с хутора ездить в деревню? В окрестные деревни? В Пласт? Что же это я, безлошадным буду?

– Условия для всех одни, если мы вам позволим лошадь оставить, другие взбунтуются, сами понимаете.

– Не по совести это, вот что я вам скажу. Если бы по справедливости все делали, то вы бы с меня одну лошадь, одну корову да с других по одной лошади и корове взяли. А так понужать меня все отдать – это нечестно.

Агитаторы переглянулись, одновременно потаптываясь, чтобы согреться. Приободренные заверениями деревенских жителей о добром нраве Елисея-кузнеца, они надеялись, что смогут легко сладить с ним, но разговор выходил все тот же, что и с другими зажиточными крестьянами из остальных селений: кузнец казался непробиваемым.

– Вы вот что скажите: когда помещиков изгнали, когда землю их конфисковали, разве не все крестьяне и казаки возрадовались? А почему возрадовались?

Елисей, не поняв еще, к чему клонил Солонков, все-таки нахмурился.

– Известно пошто. Помещики всю землю себе по какому праву забрали? По какому праву цари им подарили ее? Они столько хлеба не могли съесть, сколько земли себе ухватили. И потом, помещики свое лишнее зерно продавали, а крестьяне с малыми детьми вокруг пухли с голода.