Золотые жилы: читать начало книги онлайн

Прошло несколько месяцев с тех злосчастных событий; на пепелищах были воздвигнуты новые деревянные избы, отстроили новый коровник, колхоз наполнился работниками и жил в ожидании перемен. Только родители Арсения и его невеста Наталья не могли забыть трагедию золотолиственного октября, но, как и все верующие крестьяне, они умели смириться со смертью как неизбежностью жизни, и печаль, поначалу казавшаяся неизбывной, притуплялась и таяла, оставляя после себя светлую память о белорусском богатыре, озарившем судьбы селян, словно всадник, проскакавший весенней гулкой ранью по лазурно-багряному своду небес.

Между тем в эти месяцы совершилось главное: перед созданием МТС в районе Косогорья и других близлежащих колхозов райисполком организовал курсы механизаторов, чтобы обеспечить МТС необходимыми специалистами. Федор, давно мечтавший о работе с техникой, записался на курсы, была принята и красавица Наталья, невеста погибшего Арсения, вместе с тридцатью другими девушками – на курсы принималась молодежь с образованием не ниже четырех классов, вне зависимости от пола, и в первом выпуске четверть специалистов составили женщины.

И уже в середине апреля, когда зеленые капли-листья оживили березовые рощи, сады и огороды, дубы и ясени, когда напитанные снежной влагой поля покрылись мягким изумрудным ковром, в МТС прибыла первая партия техники: тридцать три американских трактора «John Deere» с четырехлемешными плугами, боронами, сеялками и культиваторами.

Той же весною 1930 года для МТС был построен гараж на двести пятьдесят тракторов и цеха: машинный, разборки и сборки тракторов, сельскохозяйственный, радиаторный, инструментальный, механический, кузнечный, деревообрабатывающий, сварочный, а также склад для запчастей, электроотделение и котельная. При МТС работало три агронома, старший механик, два разъездных механика, шесть старших трактористов, семьдесят два младших тракториста, два слесаря, два кузнеца. Уже через год план сева озимых МТС выполнила на сто сорок четыре с половиной процента и заняла одно из первых мест среди МТС Советского Союза. Благодаря работе этой МТС посевные площади района выросли почти в два раза. Но это было только начало, в годы первой пятилетки одна треть мирового импорта машин приходилась на СССР, а уже в 1934 году импорт сельскохозяйственной техники был сведен к нулю, собственные заводы обеспечивали ширящуюся сеть МТС.

В мае, когда белые, обновленные весной сады ожили и зацвели ласковым цветом, а ветки обросли легкими нежно-зелеными листьями; когда яблони, груши и душистая черемуха дурманящим запахом заполонили прилегающие окрестности; когда степи зазвенели молитвословным ковылем, а небесная синь упала в реки и пруды; когда над озерной гладью устраивали танцы и приплясывали журавли; когда в небе камнем падали соколы, над самой землей раскидывая крылья и взмывая ввысь, Федор и Арина расписались и сыграли скромную деревенскую свадьбу. Отец Михаил, уже окрепший после нападения Луки Яковлевича, обвенчал их. Через два года вместе с Василием Федор поставил отдельный сруб для себя и молодой жены.

Когда Арина и Федор впоследствии вспоминали это единственное и неповторимое время, они отмечали, что во всей этой кутерьме, в этой бешеной работе некогда было остановиться и сказать себе: все было так-то и так-то, мы строили новую жизнь, мы стремились к великим переменам – не для себя, а для своих детей. Они помнили только, что работали на износ и радовались успехам колхоза как своим собственным, и каждая победа была дороже материальных благ. Да, это они помнили точно.

Они помнили также, что в том темпе, в котором они жили в начале 30-х, не было места сложным чувствам и длительным выяснениям отношений. Все было просто, и чувства и обиды были простыми, оттого самыми искренними, самыми прозрачными и человечными, и эта простота, непритворность, незамысловатость придавала жизни особенную, ни на что не похожую прелесть. О, как они были молоды, как честны, искренни, открыты, как полны надежд и веры в то, что мир движется к своему всецелому преображению и что процесс этот одновременно и бесконечен, и необратим! Это чувство было главенствующим, и это же чувство было, увы, в истории мира исключительно неповторимо.

Глава седьмая

1930 год

Дивным местом была деревня Степановка, где жили потомки яицких казаков; она расположилась, обжилась вдоль худотечной речки на стыке, словно на кромке, степей и древнего, и по сей день полного загадок густого дремучего бора. Мелководная прозрачная река отсекала бор от степей. Название ее – Кабанка – говорило само за себя: издревле в бору водились племена диких кабанов, которые и сейчас оставляли свои следы, вспахивали тропы и поляны. В местах сужения реки были понатыканы широкие камни, по которым в сухую погоду можно было быстро перебежать речку и вступить в бор.

А раз вступивши, путник попадал в таинственный мир. Окаймленный березами, величественный сосновый лес был то густ, то вдруг расступался, обнажая, словно приоткрывая недра земли, пустыри с огромными валунами из камней странных геометрических форм – плоских или вытянутых прямоугольников, будто огромных сломанных кирпичей, неизвестно каким способом оказавшихся здесь. Где-то они образовывали целые пещеры, где-то вдавались глубоко в землю и манили копать внутрь, чтобы отыскать тайные ходы, где-то, наоборот, не было камней, а весь пустырь состоял из громадной поверхности будто литого камня – этакое космическое плоскогорье. Чудно было это для лесостепной, почти степной уральской зоны, далеко отстоявшей от гор. А еще чуднее было то, что на одном таком плоскогорье был отмечен круг правильной формы в сажень диаметром, он был выдолблен в скалистой породе задолго до основания здесь Степановки. Никто не ведал, что за люди оставили эти следы в бору и для каких нужд.

Да и так ли важны были жителям деревни эти диковинки в столь непростые годы, когда голод то и дело грозил постучаться в окна, кривя беззубый рот? Работа в поле, по хозяйству и в огороде отнимала все силы у казаков, вытягивала из тел жилы, словно расстроенные струны. А теперь стало особенно несладко: последние два года приезжали продотряды и принуждали продавать государству зерно по твердым ценам. А в этом году еще и каждый месяц из Пласта приезжали агитаторы, которые устраивали собрания в маленькой, на сорок домов, деревне, зазывая бывших казаков организовать непонятный и чуждый им по духу колхоз.

Жители медлили с решением, часто переговаривались по избам, совещались, но встречали агитаторов без раздражения и излишней подозрительности, без сопротивления, как это могло бы быть в более богатом селе. Чтобы понять замкнутые души этих людей, стоит взглянуть на их жизнь глубже, в разрезе истории.

Что определяло готовность крестьян или казаков вступать в колхоз: уровень индивидуального или общего достатка, настроения на селе, уровень образования, – или все это вместе взятое? И хотя здесь жили бывшие казаки, Степановка отличалась от того же Кизляка, как день от ночи, как море от реки, как гроза от чистого и ясного неба. Да, определенно, Степановка представляла собой деревню совсем другого уклада.

В первую очередь, с точки зрения грамотности.

Отправной точкой для оценки грамотности населения России в начале ХХ века до сих пор считается всеобщая перепись населения 1897 года, которая позволяет примерно оценить уровень грамотности двадцатью-тридцатью годами позже – после изнурительных войн и двоякого периода НЭПа: в 1897 году всего 21,1 процент населения был грамотным. Причем по Сибири уровень грамотности был еще ниже: 12 процентов. Первая мировая война смешала карты: западные губернии, где строилось большинство школ, были захвачены и не вернулись в состав СССР. Эти обстоятельства не позволяют надеяться на то, что процент грамотных людей в стране в 1920-е годы был намного выше, чем в 1897 году. К тому же по переписи населения грамотными считались даже те, кто умел написать только свое имя! Урал, будучи на границе европейской и сибирской России, был также беспросветно темен. И если встречались богатые крупные поселения со школами, как Кизляк, то это не означало, что подобным образом дела обстояли на всей территории Урала.

Так и в маленькой Степановке: не было школы, не было образовательных учреждений и в близлежащих деревнях и селах, до которых при особенном рвении можно было бы ходить по несколько километров пешком в одну сторону – по высоким сугробам, сквозь метель и вьюгу, в паводок и непогоду.

В 1930 году вышло постановление о всеобщем начальном образовании, давшее импульс основывать повсеместно начальные школы с минимальным четырехклассным образованием, и в деревне за лето построили школу, но волна кампаний по ликбезу взрослого населения еще не дошла до этих мест.

Да, в Степановке не знали грамоты, не умели ни читать, ни писать, что отягчало работу приезжих агитаторов, с одной стороны. С другой стороны, деревня эта была малоземельная, со скудными наделами, и большинство дворов жили бедно, содержали по одной корове и одной лошади, а порой и только по корове, в неурожайные же годы, которые часто случались на уральской нечерноземной земле, жители испытывали муки голода. В общем и целом эта деревня, как и многие уральские села, влачила нищенское существование.

Потому обещания агитаторов – о механизации сельского труда, об упразднении голода, о взаимопомощи – казались им правильными и привлекательными. Они, как луч света, пронзающий тьму беспросветной жизни, манили вытянуть их из неволи – неволи, в которую заключили их теперь уже не помещики (коих когда-то было мало на Урале), не государство, а исконная нищета края и неправильное распределение земли и ресурсов.

Только одно смущало непросвещенные, мутные, будто заполоненные густой пеленой, умы, неспособные на сложные цепочки мыслей: лишь бы их не провели и не обманули, лишь бы обещания эти не развеялись, словно дым печной трубы в небе, который резвый ветер мгновенно смешивает с облаками и гонит прочь, как только они подпишут бумаги о вступлении в колхоз!

Так было и сегодня, в прохладный сентябрьский день, такой, когда свежесть разливается в воздухе, но еще не пророчит холода, потому что ни деревья, ни пестрые луга, где опадает душистый чабрец, доцветает таволга, иван-чай и мокрица, ни поля, ни леса не подернуты тенью увядания. Кругом все пестрит летним изумрудом, дороги обтянуты влажными лопухами, дурманящей полынью и подорожниками, качаются белые кудрявые березы, качаются липы и статные вековые сосны под тяжелыми порывами ветра, и многоголосый, слоистый шепот их отчего-то волнует сердце, как язык, которому внемлешь с восторгом, но в который никогда не проникнешь, как правда, которую жаждешь раскрыть, но раскрыть не можешь.

После вчерашнего обильного дождя огороды напитались долгожданной влагой, насытились яблони, груши, вишня, смородина, крыжовник. На дорогах сверкали лужи, застрявшие в колеях, и скользкая липкая грязь заполнила пути и тропинки. Но кони привезли на телеге районных агитаторов, которых здесь уже хорошо знали. Это были Солонков и Фатеев, невысокие, поджарые, отчего возраст их нелегко угадывался по лицам, – а было им чуть за тридцать. По сельским меркам, зрелые мужчины. Из-за сходства фигур и лиц они казались братьями. У обоих были голубые глаза и совершенно выгоревшие на солнце волосы, лишь чуть более темные русые усы выдавали естественный цвет волос: много солнечных дней они проводили в полях, в деревнях, много беседовали с крестьянами и казаками, разъясняя им новые порядки.

В Степановке внимали им если не с желанием, то с уважением. И сегодня все семьи в деревне сошлись на собрание.

Фатеев и Солонков дружно рассказывали, как будет организован колхоз, как люди будут работать в колхозе.

– Это будет радостный труд, – говорил Фатеев, – а жизнь станет богатой и счастливой. В колхозе каждый будет занят каким-то одним трудом: кто-то будет работать в поле, кто-то будет ухаживать за скотом или работать на других работах. Труд будет оцениваться и оплачиваться по трудодням. Урожай хлеба и других культур будет делиться на трудодни, а затем распределяться справедливо между всеми колхозниками. Да, главное: кроме этого будет оплата и деньгами, вырученными от продажи хлеба государству. Чем больше колхоз будет выручать денег, тем больше будут получать колхозники.

– Ну признавайтесь, кто надумал объединяться в колхоз? – спросил Дмитрий Солонков, и простое узкоскулое лицо его имело выражение такой открытости и простоты, что собравшиеся и не думали относиться к нему со злостью и предубеждением, хотя речи агитаторов они встречали всегда настороженно.

Неожиданно – в первый раз в ответ на этот вопрос – раздался голос из толпы:

– Чать, мы вступим.

Это говорил Федотов-бедняк, у кого все хозяйство было – одна старая корова и куры; лошадь померла несколько лет назад, и он так и не накопил средств на покупку новой. Мрачное, побитое жизнью лицо его с широкими бровями над когда-то зелеными, а теперь бесцветными и пустыми глазами имело выражение смиренное и вместе с тем до того угрюмое, что одно его скупое слово казалось равным истинной клятве. Нищая и многолюдная семья его стояла за ним и так же угрюмо прожигала взглядами агитаторов.