Золотые жилы: читать начало книги онлайн

– Вот это я понимаю! – радостно заговорил Солонков. – Вот это вы, Матвей Иванович, молодец, вот это вот… – от волнения он сбился.

– Хвалим за смелость! – поддержал его Фатеев.

Другие жители смотрели на агитаторов, недоверчиво надув щеки и опасливо переглядываясь. Они искали глазами Федотова-кузнеца, самого богатого хозяина на деревне. Слух о поджогах первых дворов, вступавших в колхозы, дошел до этих мест, и хотя мысль эта, переложенная на добряка-кузнеца, казалась чрезмерной для него и столь маленькой деревни, а все же в умах людей бродила тревога: как поступит он, когда советская власть придет теснить его? Как отнесется к тем, кто примкнет к ней, не начнет ли мстить?

В тот день три двора дали обещание вступить в колхоз, когда он будет организован, а под конец дня присоединился еще и четвертый двор. Все время собрания чуть поодаль стоял маленький худой мужчина в большой фуражке, издалека напоминавший юнца; лишь только вглядевшись в него вблизи, под русой короткой бородой можно было увидеть лицо, испещренное тонкими нитями морщин. Голубые глаза его светились яснее, чем глаза остальных людей, и потому казалось, что всеобщая темнота коснулась его не так глубоко, как других жителей с их вытянутыми хмурыми лицами, с морщинами, слишком рано впечатанными в кожу даже у молодых, в носогубном треугольнике и двумя складками на лбу около бровей – из-за вечно насупленного вида.

Это был Елисей Федотов, кузнец, он же и местный богатей. Несколько поколений назад, когда деревню только основали, его предки завели кузню и с тех пор выделялись среди других казаков, которые, напротив, все мельчали, пока вконец не обнищали и уже в начале двадцатого века перестали нести воинскую обязанность, как другие уральские казаки, – не было необходимого достатка, не было лишних лошадей, а значит, они лишились и царского жалованья.

Однако семья Елисея не выделялась бы теперь среди других дворов столь разительно, если бы не дед Елисея – Макар Сергеевич – прыткий, скупой, прескверного нрава старик, подмявший под себя казаков, ссужая им излишки хлеба и требуя возвращение долгов землей, когда те не могли расплатиться зерном. Так постепенно наделы жителей сокращались, а надел Макара Сергеевича рос и ширился, пока не достиг тридцати десятин. Тогда-то он и построил новый просторный дом на заимке, в полях, подальше от всех, чтобы было удобнее ездить на пашню да в стороне от чужих глаз.

Сыновья его и внук Елисей не продолжили его дело и не занимались ростовщичеством. А если случались невыплаченные долги – дело это было частым, когда соседи не могли вернуть взятое в долг зерно, – либо продлевали срок уплаты, либо прощали долг вовсе. Это были добросердечные люди, которым не по душе было притеснение людей в целом, а тем более тех, кто жил с ними в одной деревне. Простота их была настолько порой неразумна, что им было даже неловко возвращать то, что они давали в долг, а уж тем более требовать уплаты с должников. Им казалось, что они через самих себя переступили бы, если бы пошли требовать с соседей долги и браниться.

И вот теперь хозяйство Елисея по сравнению с другими дворами было не просто крупным – он содержал семь лошадей, три коровы, свиней, овец, гусей, уток, кур, – но и совершенно самостоятельным. В доме у него была кузня, ткацкие станки, молотилка, сеялка, грабли, веялка. Трудолюбивые жена и дочери его ткали полотна, шили одежду, тулупы, шубы из овчины, плели короба, корзины, в былые времена и лапти – сейчас их уже почти никто не носил в деревне. Елисей обучил сына Степана кузнечному ремеслу, и тот подковывал лошадей, научился размачивать и загибать дерево, рассчитывать пропорции сгиба и создавать точное, ровное, круглое колесо для телеги. Умели они делать и сани для телеги, ковали и детские сани, когда деревенские ребята устраивали горки на снежных завалах зимой. Помимо этого у них были лыжи, и в зимние месяцы они отправлялись на охоту в леса.

Все время, пока шло собрание, Елисей напряженно жевал соломинку и думал тягостные думы, перебирая их одну за другой, пока они не смешались спутавшимся ворохом на душе. Решение некоторых хозяев все-таки вступить в колхоз стало тяжким и неожиданным ударом для него: он не ждал, что угрюмые казаки пойдут на это, да пойдут так скоро. Потому он сел на коня и поехал домой, на хутор, чувствуя, как тревожно шевелится сердце в груди, слыша, как озлобленно лают ему вслед собаки, как трепещут бор и березовая роща, заслонившая сосны от глаз людей. Они роптали и возмущались, переговариваясь шершавым взволнованным языком, словно настойчивый ветер гнал их куда-то против их воли, но они, сгибаясь, не покорялись ему и не двигались с места, крепко вцепившись корнями в землю.

Лошадь неслась вдоль черных убранных полей, то ускоряясь, то замедляясь и увязая в грязевой жиже. Брызги летели из-под копыт, когда она неслась трусцой, и, наоборот, чавкающий звук доносился снизу, когда она замедлялась, в такие моменты она напряженно гнула шею, как бы подаваясь всем своим существом и вытягивая саму себя вперед.

Елисей проезжал мимо полей сельчан, не обращая внимания на происходившее вокруг него. Обуреваемый обидой, он злился на тех, кто первым подал дурной пример остальным и решил резко изменить свою жизнь, проявив желание вступить в непонятный колхоз, злился на тех, кто изменил всем вековым обычаям казацкого уклада. Он предчувствовал, что эти слабые и бедные хозяева изменят не только свою жизнь, но и подспудно ударят и по нему. Вековые устои свободных землепашцев будут порушены, а значит, ему предстоит принимать самые тяжелые решения в жизни. Перемены беспощадным плугом пройдутся по его дружной работящей семье. И вся его жизнь, настроенная родителями и дедами, как инструмент, на тяжелый труд пахаря, полную самоотдачу, на работу до изнеможения, до физического бессилия, – с безжалостной ловкостью перекраивалась неведомым и сильным хозяином.

В гудящей голове почему-то вспышкой пронеслись времена из детства, когда Елисею было шесть лет и он с братом подменил отца, получившего травму ноги в кузне, когда выронил из щипцов тяжелую горячую заготовку на ногу. Елисей вынужден был сесть в железное седло лошадиной косилки. С какой силой горячий июльский зной сжигал его в то лето, сушил не только детскую нежную кожу, но и мучил изнутри, накаляя постоянный жар, и без того поднимающийся от страха и напряжения, а водой из баклажки невозможно было напиться, потому что она мгновенно липким потом выходила наружу.

Поначалу ему было жутко. Раньше ему казалось, что то, как управлялся с лошадью отец, было делом простым: сиди себе да подергивай за вожжи, управляй лошадкой. Но когда впряженная в косилку Карька медленно шла, он едва успевал вожжами заворачивать по краю полосы лошадь, очумевшую от палящего солнца и одолевавших ее со всех сторон слепней и мух, которых она не успевала спугивать небольшой гривой, для чего беспрестанно трясла и мотала головой. Она стегала себя нещадно карим хвостом сзади, пытаясь распугивать кровососов, и нужно было вдвоем с братом нажимать на длинный рычаг для поднятия стригущей части косилки со всей силой, чтобы не дать ей врезаться в очередную кочку, а детских сил на это никак не хватало. Приходилось бросать вожжи и, упираясь в железный каркас косилки короткими ребячьими ножками, обеими руками с помощью брата все-таки вырывать рычаг на себя и в последний момент нести режущую часть косилки над бугром и тут же резко хвататься за вожжи и выравнивать направление Карьки.

С того года детство у него закончилось. Обиднее всего было проститься с рыбалкой. Как он любил по утрам, когда по его просьбе мать, рано идущая доить коров, будила его на зорьке, а петухи горланили наперегонки, встречая очередной день, в котором для взрослых тяжелый труд перемежался со столь сладкими минутами отдыха, и чем больше работа выжимала из них сил, тем слаще были мгновения на завалинке или в поле за обедом. С петухами Елисей едва продирал глаза, спускался по лестнице с сеновала, не умывшись и не поев, бежал на зады копать червей, а затем подхватывал с вечера приготовленную удочку и бежал к Кабанке, туда, где речка делала резкий поворот и где с утра можно было вытянуть столько гольянов, что на один, а то и два кукана не вмещались.

А если утро выдавалось безветренным, то и караси охотно клевали, и тогда Елисей только успевал подцепить хитрых рыб. Летом часто в доме на завтрак у них была жаренная рыба, залитая яйцом. Гольян был всем хорош: жирный, небольшой и без чешуи, с мягкими неколючими костями, – его можно было съесть целиком, даже с головой. С карасем было сложнее: хотя это была крупная рыба, некогда было утром у жаренного карася выбирать кости. Поэтому его спускали в колодец до самой воды, а вечером мать пекла из него пирог.

Как восхитительны были песни жаворонков, будто вырвавшихся из клетки и оттого громко и с воодушевлением поющих высоко над головой, словно они с ликованием встречали каждый новый теплый солнечный день. Самое удивительное, сколько их в небе не ищи взглядом – не увидишь. Нужно было долго вглядываться в прозрачную голубую высь, чтобы увидеть поющего жаворонка. А искать-то времени не было, Елисей только успевал следить за поплавком да подсекать очередную рыбу.

В такое раннее утро река, как отходящий паровоз, испускала белый легкий туман над водой, который, чуть поднявшись, быстро таял в пригревающем теплом летнем солнце. Клев с утра всегда был короткий, и проспать зорьку маленькому Елисейке было никак нельзя: чуть только солнце поднималось над лесом, пригревая землю, как рыба, словно в предчувствии жаркого дня, уходила под кусты и коряги, и оставалось только сидеть потом да смотреть на поплавок из гусиного пера до боли в глазах.

С того лета Елисейку нагружали работой как подростка. Он садился на конные грабли как заправский мужик и, чуть только скошенное сено просыхало, сгребал его в стройные ряды валиков, а затем ручными граблями вместе с матерью метал в копны. А пересохшая скошенная трава колючей трухой сыпала им всюду: на белую выгоревшую на летнем солнце голову, на шею, плечи, за пазуху, прилипая к потному телу и терзая своими сухими колючими кончиками. Как они, будучи мальчишками, все это в первое рабочее лето вынесли, как совладали с железными механизмами, с постоянной жаждой, с ужасной сухой трухой?

Некогда было и на кузнечиков поохотиться, которые, радуясь летнему яркому солнцу и пахучему полевому разноцветью, весело и наперегонки прыгали по полянам, насыщая теплый воздух трескучим разноголосым стрекотом и искушая своим озорством мальчишек. А кузнеца, особенно крупного, поймать – это было занятие не такое уж и простое, до чего же ловки и проворны заразы! Вроде вот, накрыл его, изловчился, а только ладонь приподнимешь, чтобы другой рукой подхватить, а он, пострел, уже в сажени от тебя, выпрыгнул из-под горячего купола ладошки.

Зимой Елисей каждый раз ездил с отцом в поле на телеге – к стогам, за сеном. Отец кидал вилами сено со стога или копны в сани, а Елисейка старательно укладывал его на края саней, да так, чтобы перекоса не было, одновременно притаптывая его ногами. Иначе посреди дороги воз кренился либо растрясался при плохой укладке и вываливался на снежную обочину. Тогда от отца столько воздыханий можно было ждать, греха не оберешься. Они, воздыхания, хуже всякого выговора. И как тут было не воздыхать: зимний день короток, стало быть, укладывать воз по новой совсем не хотелось, ведь тогда по хозяйству не успели бы управиться. Понимал Елисейка все это, потому и старался, тужился. Главное, разбросанное сено кажется легким и пушистым, а подхвати-ка спрессованное сено на вилы, так вместе с вилами из рук вывалится: настолько оно плотное и тяжелое. Укладывали сено в стогах в зиму тщательно, топтали ногами, вилами сверху прибивали, чтобы дождем не пролило. А если оно промокало, тогда все труды были напрасны: сгорит сено, почернеет.

А на завтра были опять дела, потому и кряхтел отец, серчал, как мать про него говорила. Елисейка работал от души, и отец, скупой на похвалу, время от времени все же отмечал его старание. А мать, бывало, взглянет на него уставшими, когда-то голубыми, а теперь почти серыми, выгоревшими глазами и, отвернувшись, смахнет слезу. Елисей же, как всякий взрослеющий мужчина, видел это, но виду не подавал, только мог кашлянуть в ответ или покряхтеть, как отец: мол, чего там, мне не в тягость.

Так в мыслях у Елисея все это всплывало, слоилось и двигалось поочередно, пока не понял он, что уже проделал путь и очутился в собственном царстве – бескрайной степи, увенчанной вдали низкорослым березовым лесом, там, где на тайных опушках и лугах летом росла полевая крохотная клубника, вкуснейшая ягода на земле, где в мае на березах свивали гнезда для вывода птенцов пеночки-пересмешки, иволги, а под березами располагались жаворонки, лесные коньки, овсянки, где в такую сырую погоду ребята и сегодня бродили в поисках подберезовиков, маслят, рыжиков, лисичек, груздей, с которыми особенно душистой получается жареная картошка – любимое блюдо в деревне.

И все это бросить, бросить вдруг все, в чем он был хозяин, оставить землю, которой испокон веков владели его предки! Сколько сил, сколько труда его предшественников было вложено, чтобы теперь они жили большим хозяйством, ни в чем не нуждались и могли существовать обособленно от государства, от города, от магазинов – на совершенно натуральном хозяйстве! Отдать лошадей, коров, свиней, овец, весь богатый инвентарь колхозу, беднякам? Им никто не нужен был, они не просили ни у кого помощи, им и школа была не нужна, только покосившуюся деревянную церквушку оставьте да батюшку вместе с ней – ему они всегда будут исправно платить на содержание часовни – и никакого государства, никакой власти им не надобно, ни царской, ни советской. Стало быть, они, Федотовы-кузнецы, никого не трогали, ни к кому не обращались – так почему же трогали их? По какому праву?

Дома его встретил грозный лай собаки, словно обозленной на заходящее солнце, которое теперь выползло из-под сизых туч и играло на заборе, перебирая багряными лучами доски, одновременно весело ласкаясь и слепя глаза. Елисей не заметил ни лая, ни встревоженного вида огромного длинношерстного пса, или «зверя», как он ласково называл Дозора. Вошел в беленый внутри дом, большой и просторный, с тремя спальнями, с большой комнатой-столовой и большой комнатой для вечерней женской работы, где обычно вся семья собиралась при свете лампы.

Фрося, младшая дочь четырнадцати лет, увидев отца из огорода, где она вскапывала морковь среди поредевших грядок, сразу побежала в дом, умылась и стала накрывать на стол: пахло жареной картошкой и щами. Тут только Елисей понял, что он голоден и что не ел с самого утра: такое сладкое тепло разлилось внутри от душистых запахов ужина, грибов, укропа и петрушки. Пелагея, восемнадцати лет, и Марфа, жена Елисея, только вернулись из сараев, где кормили скотину и доили коров. Было шумно: Марфа и Пелагея наперебой рассказывали Елисею, как прошел день.

– Где Степан? – спросил отец.

– В кузне, – ответила Марфа. – Фрося, сбегай позови брата ужинать.

Фрося послушно скрылась в сенях. Обе дочери Елисея были веселыми, полногрудыми, с широкими талиями и еще более широкими бедрами, год от года они хорошели и полнели, а более всего Пелагея, старшенькая, с черными, как у Марфы, бровями и малахитовыми глазами, стыдливо сверкавшими из-под нежного бархата пышных ресниц.

Младшей, Фросе, достались бесцветные брови отца и светло-русая коса, потому она стеснялась своего несходства с матерью и сестрой, но и она через год-другой грозила похорошеть так, что становилось страшно. Только Степан пошел совершенно в Елисея и был таким же молчаливым, тихим, скромным, худым и нескладным, и это при том, как тяжела была работа кузнеца, сколько сил она требовала, как вздувала жилы на руках и в предплечьях! Воистину, сила Федотовых-кузнецов была заключена не в огромных руках и мышцах, она словно пронизывала их маленькие тугие тела изнутри, отчего крестьяне, приезжавшие на хутор в первый раз, всегда изумлялись, видя, как ловко орудуют молотами эти невысокие и худые мужчины в кузне.

– Что народный сход? Несолоно хлебавши уехали наши ахитаторы? – спросила Марфа, смеясь и говоря как бы между делом: до того ей не верилось, что упрямые казаки согласятся вступать в колхоз.