Золотые жилы: читать начало книги онлайн

А сегодня, в холодный осенний день, пожар раскинулся по березовым рощам, по кудрям лип и дубов. Золотые хлопья листьев были разбросаны, словно чьей-то рукой подсыпаны, на зеленые лужайки, опушки рощ, дороги. Они шли с Никитой по лесу, и вдруг откуда ни возьмись от резкого порыва ветра проливался на землю золотой дождь – медленный, протяжный, легкий, словно листья парили в воздухе, а не падали. Пламенели красным верхушки деревьев, горели желтым уборы кленов, первыми вспыхивающих и разбрасывающих свой убор осенью, под ногами шелестел желтый ворох из костерообразных кленовых листьев. И куда бы ни бросили они взор – везде эти зубчатые, правильной формы, остроугольные желтые хлопья, словно вырезанные на одном станке, были разостланы по земле, по дорожкам, по тропинкам.

Чудно смотрелись крыши некоторых изб, припорошенные слоем кленовых листьев, словно их замело горящим снегом. Путники ныряли сапогами в желтый покров, словно в лужи, разлитые по земле, шелестящие и рассыпающиеся от шагов. До чего красив был этот покров, прелестен убор деревьев! И только неясный страх от странного предчувствия сдавливал грудь отцу Михаилу. Он думал: что же печального было заключено в этой увядающей красоте? Ведь должна же она восхищать, вдохновлять, но не тревожить! А потом вдруг понял: то было предчувствие, ожидание неминуемой зимы, медленно оголяющейся земли, черных обугленных веток деревьев, будущей серости, слякоти, грязи, пустоты, смертного сна природы.

Никита то и дело раскапывал среди вороха листьев грибы – то семейство груздей, то крепкий белый гриб с влажной пахнущей шляпкой, то нашел поганку с тонкой ножкой и прозрачной складчатой шляпкой. Он аккуратно складывал съедобные грибы в корзинку, которую нес на локте, а несъедобные разглядывал, удивляясь, какими красивыми делала природа ядовитые грибы.

В этот день отец Михаил поддался уговорам сына или же собственному мальчишескому голосу внутри, еще не заглушенному ни жизненным опытом, ни седыми проблесками в длинной черной бороде и густых смоляных волосах. Кто знал невысокого, но сильного отца Михаила, привыкшего к тяжелому труду в поле и огороде, знал, что тот был не всегда серьезен, как на проповедях, но и любил пошутить, был улыбчив и порой слишком легко относился к суровой, наполненной тяготами и лишениями жизни.

Так они с Никитой впервые решились спуститься в один из ближайших к крепости провалов, располагавшийся не так далеко от берега мелководной реки и перекинутого через нее моста, и пройти по нему до самого сбора. Запах плесени, сырости, влажной земли и гниющих корней пробивал ноздри, дурманя голову, но факел не гас, и это придавало им бодрости и решимости. Они продвигались вперед в звенящей тишине под сводом каменной кладки, придавленной сверху березовым лесом и так и грозившей в любой момент обрушиться и навсегда укрыть их в объятиях земли.

С утра Тихон Александрович был сам не свой: все мерещилось ему, что кто-то зашел во двор, что его кличут, что кто-то крадется вдоль забора и пытается проникнуть через заднюю калитку в огород и во двор. Вдруг привиделась ему тень за старой толстой яблоней, широко раскинувшей над простором огорода прореженные золоченые ветки. Совесть и страх – перед небесами и перед советской властью – клещами впились в немощное сердце и толкали его действовать, не сидеть на месте. Но как было действовать, как?

Чем более он хмурил седые брови, чем более бранил старую жену, которая, словно нарочно, не угадывала сегодня желаний мужа по одному его насупленному виду, тем более начинал верить, что если не Бог, то советская власть покарает его, упрячет в тюрьму и отнимет все имущество. В какой-то момент ум его так отстранился от действительности, словно вылетел из просторного беленого дома, и ему стало мерещиться, будто этой самой ночью их подслушивали и кто-то глядел украдкой в окно и видел все, видел всех. «Да, – заключил он ближе к обеду, – все уже известно там, мы устроим засаду Арсению Котельникову, а на деле засаду устроят нам! Нет, это никуда не годится!»

Но если он сейчас, средь бела дня, пойдет к председателю или к следователю, его могут увидеть, нет, не так… его непременно увидят, и тогда молва быстро донесет эту весть до Луки Яковлевича. Что будет тогда? Он уже вполне убедился в неистовстве и решительности кулака, он помнил и его усопшего отца, такого же безумца, с которым по молодости лет воевал из-за неправильного дележа земли. Нет, если Лука Яковлевич узнает о том, что он ходил доносить, – одним ударом выпустит из него дух вон. Это не годилось, никак не годилось, нужно было придумать что-то другое, что не запятнало бы его ни перед кем.

В час тревожных, непосильных дум, вышибающих из Тихона Александровича всякую волю к действию, к ним заглянул их средний сын, который словно почувствовал тревогу отца и пришел к нему на помощь.

– Степан, – прохрипел от волнения старик, не здороваясь и не слушая сына, – пошли внука Алешку к председателю… с посланием от меня. Да слово в слово пусть передаст. И чтоб не попадался никому на глаза! Иначе все потеряем, все!

Тяжелая смута была на душе у Федора, когда они с братом возвращались с поля, ведя под уздцы лошадь. Вечерело, холодный ветер задувал в горловины, подгоняя путников. Мрачные тучи стягивали небо плотной пеленой до самого конца небосвода, где они словно обрывались и изливались косыми темными струями. Ни линии заходящего солнца, ни даже бусинки солнца не просвечивало вдали, только темная стена из дождя заслоняла горизонт, дождя, который еще не дошел до Косогорья, но непременно дойдет через час или два, – и тогда тяжкая влага, нежеланная, но живительная, напитает соломенные поля, огороды и иссыхающие реки.

Вдруг Василий поднял голову на далекое взгорье, где высился кальвинистский сбор, старинная крепость, в этот день словно вдыхающая угрюмость в мрачные окрестности, в темный влажный воздух, и без того нерадостный в такие осенние увядающие дни. Взгляд его приковали две фигуры, поднимавшиеся на взгорье: они должны были скрыться за сбором и затем выйти из-за него. Федор, необыкновенно чуткий в этот день, тут же проследил за взглядом брата: то были Арсений и Арина. Его Арина! Только вот его ли она была, и не рано ли он обнадежил себя?

Неожиданно на их глазах совершилось что-то странное: обе фигуры так и не выплыли из-за крепости. Братья переглянулись, и Федор почувствовал, как глаза его заволокло дымом, он перестал понимать происходящее, он перестал понимать Арину, себя, других людей. Возможно ли, чтобы Ариша, которая еще вчера одаривала его ласковыми взглядами и сквозь хрип и кашель, но все-таки нежным смехом, – чтобы эта сама Ариша сегодня пряталась в старой крепости с богатырем Арсением?

Он сам себе стал вдруг смешон, жалок, он возненавидел себя за то, что брат был свидетелем его положения, за то, что были очевидцы его слабости и поражения. Но эти яростные и до одури странные мысли вспыхнули в нем всего на миг, а затем погасли безвозвратно. Брат был братом, долг был долгом, а ноша жизни – ношей жизни, стало быть, в общем и целом ничего не изменилось, не было никакой катастрофы, не было никакой трагедии.

– Забудь о ней, – услышал он добрый, но строгий голос брата, – забудь, и все. Было, словно не было.

Эти слова, умные, но острые, как наточенное лезвие, резанули по живому.

Алешка, длинный, худощавый парень десяти лет, с волосами, настолько выжженными солнцем, будто седыми, корни которых в конце сентября только начинали темнеть, проскользнул к председателю сельсовета незамеченным и передал ему слова деда слово в слово. Веснушчатое курносое лицо его весело сияло, когда он говорил, и чувствовалось, что для него это было не по-настоящему, это была лишь игра в войну. Председатель с любопытством смотрел на это беззаботное лицо, усеянное огромными рыжими крапинками, местами настолько частыми, что они сливались меж собой. «Ребенок, – подумал про себя Яков Петрович, – смысл происходящего не доходит до души».

Он выслушал Алешку, нисколько не смеясь: столь много страшных дел происходило в Косогорье в последнее время, что любая весть была важна. Нет, Тихон Александрович не стал бы шутить с ним, это был человек, хотя и злой, хотя и известный мироед в поселке, готовый вытрясти душу из мужика за долги и пустить его семью по миру, а все-таки неглупый. Поэтому председатель направился к следователю, хромоногому высокому человеку, который приехал из Минска сразу после первого пожара. Вдвоем они собрали в помощь несколько человек, вскочили на коней и поехали в лес – устраивать засаду: они намеревались расположиться до изгиба реки и до моста, чтобы упредить разбойников.

В этом самом месте разрывалось на две части и одновременно соединялось Косогорье, и здесь же в былые дни ходили Арина и Арсений, здесь они ожидали увидеть Арсения и сегодня вечером. Если им удастся поймать Луку Яковлевича, Алексея Котельникова и остальных участников банды за преступлением, как бы это вышло замечательно: это стало бы доказательством всех их разбоев и облегчило ход следствия, не говоря уже о том, что разбойники были бы пойманы и обезврежены.

Причина внезапного исчезновения Арины и Арсения в крепости была намного более трагической: в этом месте устроили засаду кулаки и подкулачники, теперь уже банда Луки Яковлевича. Были здесь и Савельевы, Иван и Петр, Алексей Котельников, но из сыновей отправились только Матвей и Андрей Лукичи – лишь потому, что сами настояли на том, ведь Савельев не хотел брать их с собой, боялся погубить всех сыновей сразу. Андрей стерег лошадей и должен был остановить любопытных, если кто попробует проникнуть в сбор – событие маловероятное, но все-таки допустимое.

Когда Арина и Арсений, ничего не подозревая, шли по истоптанной тропинке рядом с собором, от усталости даже не переговариваясь, девушка часто кашляла, и из-за этих звуков они не слышали ничего. Вдруг из сухих зарослей и кустов на них выскочили Котельников и Савельевы. Они попытались скрутить Арсению за спиной руки, но только повисли на его огромных плечах, и он по-богатырски откинул их в стороны. Матвей тем временем локтем сжал Арине горло, а другой зажал ей рот, из которого исходили сдавленные глухие крики, больше похожие на писк. Она изо всех сил пинала его каблуками сапог по голеням, он стонал, но терпел, еще сильнее сдавливая ее горло, – она задыхалась и переставала бить его.

Пятеро мужчин – все, кроме Матвея, – снова и снова пробовали схватить Арсения, но он снова и снова отбрасывал их на землю, пока наконец Лука Яковлевич не выхватил из куртки наган и не нацелил ему дуло в грудь. При виде пистолета Арина изо всех сил попыталась вскрикнуть, выпучив безумно глаза, но сквозь шершавую ладонь Матвея издала только протяжный стон. Арсений застыл, не сводя глаз с нагана; Лука Яковлевич зло засмеялся, и рот его исказился в хищном оскале:

– Что, выкусил, богатырь земли русской? Давай, давай, быстро в сбор.

Арсений чуть поднял ладони, показывая, что не сопротивляется, и стал пятиться назад, ко входу в сбор. В этот миг Арину поразила стойкость ее товарища: когда она, казалось, обезумела от страха и не владела собой, лицо Арсения было так насмешливо-покойно, словно он каждый день сталкивался с нападениями и каждый день судьба его висела на волоске – странно было увидеть такую волю в красавце и любимце девушек. Выходило, что она совсем не знала Арсения. Его самообладание придало Арине сил, и она тотчас внушила себе, что так будет лучше всего – не унизиться до мольбы, не унизиться до отчаяния. Все это происходило в считаные доли секунды, которые, казалось, длились целую вечность. Алексей Котельников не выдержал того, что Арсений слишком медленно пятился назад и стал толкать его с силой в дверь. Бандиты прошли за ним, грубо толкая Арину тоже.

В сборе стоял полумрак, к которому глаза были непривычны после улицы, лишь струи серого света проникали внутрь сквозь полуразбитое стекло высокой башни в крайнем углу храма. В этом сером свете кружилась многовековая пыль, потрясенная внезапными непрошеными гостями. Внутри не было ни скамеек, ни алтаря, ни картин – все было разграблено еще до революции, только в одном месте валялась топором разломанная на две части перевернутая дубовая лавка, покрытая слоем пыли, ее должно быть, готовили к тому, чтобы увезти на дрова, но по какой-то причине бросили здесь. Алексей Котельников перехватил Арину у Матвея и сжал ее жадными руками, одновременно нашептывая ей в ухо своим морщинистым ртом такие грубости и непристойности, что она оцепенела от ужаса.

Несколько секунд промедления растянулись в гнетущую вечность. Бандиты всматривались в лица пойманных, привыкая к темноте и часто моргая. Внезапно Арина с новой силой ощутила всю бессмысленность происходящего: зачем это насилие, зачем надругательство, когда советская власть давно утвердилась по всей российской земле, будущее было неизбежно, как и совершенный развал устаревших устоев? Так зачем погибать во цвете лет, еще и в зверских муках, во имя чего? Жгучая обида заполнила легкие, и ей безудержно захотелось кричать, чтобы вразумить насильников, но кто-то будто сдавил горло, и она не проронила ни звука: как же смехотворно было бы теперь говорить что-то этим зверям, – а она не чувствовала, чтобы они были людьми, – распылять на этих чудовищ человеческие слова! И тут только до сознания дошло, что эти кулаки и подкулачники с оружием в руках, ополоумевшие от безысходности, смотрелись жалкими и трусливыми. Гиблым было их дело. Но за что же им с Арсением пропадать? Как быть? Как спастись? Нет-нет, спасения быть не могло, ему просто неоткуда было прийти, живыми их не отпустят.

И тогда пришел один-единственный выход: на Арину нашло совершенное отупение, мысли и переживания были обесточены, туман застил широко распахнутые глаза, и вдруг она увидела все как бы сверху, со стороны – видела свою испуганную, жалкую фигурку, сжатую в тисках рук злодея, видела Арсения, не мигая глядящего смерти в лицо. Да, ее душа готовилась навсегда вылететь из хрупкого тела, сказав земле: «Не успев пожить, я уже отмучилась…»

Прошло две бесконечные минуты после того, как Василий велел брату забыть Арину, и вот Федор неожиданно остановился посреди поля, а за ним остановилась и лошадь. Он бросил на Василия пронзительный взгляд, чувствуя, как кипяток взбурлил в жилах, как голос разума воззвал к нему, прожигая насквозь липкую паутину ревности. Федор бросился к седлу и вскочил на лошадь.

– Ты что? – спросил Василий.

– Что же это я в самом деле? Что же это мы? – не своим, а каким-то чужим, грудным голосом проговорил Федор. – Ведь это же Ариша! Ежели он с ней что сделает?