Школа удивления. Дневник ученика: читать начало книги онлайн

Конечно, это был абсолютный идиотизм с моей стороны. Но тогда по-другому чувствовать я не мог. Я дожидался вечерней репетиции в своей коморке за декорацией и появлялся на сцене так, как будто только что пришел из дома. Жил я тогда рядом с театром, в Благовещенском переулке, а «Современник» находился на площади Маяковского. Но куда там домой пойти, я даже мимо театрального вахтера не мог себе позволить проскочить, потому что знал, что он тоже на репетицию заглядывал и видел, как я плохо играю.

Родители, конечно, не понимали, что со мной происходит, а я не мог с ними это обсуждать. Терпеть не мог их расспросов, особенно мамин участливый взгляд – меня это безумно раздражало. Это состояние длилось долго, ему не было конца…

Помню, что на репетиции «Валентина и Валентины» приходил Олег Павлович Табаков, помогал Фокину. Меня это мучило страшно. Дело в том, что Табаков ко мне очень хорошо относился, я бы сказал, с большой надеждой. Он видел, что со мной что-то не то происходит, и старался мне помочь: показывал, «как нужно играть», показывал «из себя», со своей манерой, чем очень меня подавлял – меня такая его помощь страшно зажимала.

Табаков сокрушался: «Ты чего такой квёлый, Костя? Ты что, не ешь, что ли, совсем? Ты пойди сейчас домой, нажрись, как питон, а потом поспи». Это были его методы. Но на меня такие способы не действовали.

Позже я у Олега Павловича спрашивал, откуда в нем такая колоссальная уверенность в себе. Он отвечал: «Ну, старик, слушай, надо один раз поиметь успех и понять, что ты интересен».

Ох ты, боже мой, ну как это? Да это вообще не про меня! Ну как можно один раз поиметь успех, а потом раз и навсегда решить, что ты интересен? Каким же нужно быть легкомысленным! А вдруг это был случайный успех, а завтра меня разоблачат?! А если не завтра, то позднее, в другой роли. Неужели можно для себя раз и навсегда определить, что ты в полном порядке? Да как это так? Каждая следующая работа, каждый следующий день – это опять все с белого листа начинать… Вот так я устроен.

Я, конечно, очень Олегу Павловичу благодарен: он специально тогда шокировал меня своим легкомыслием, смеялся надо мной, пытаясь облегчить мою участь. Табаков давал мне понять, что вот так, как я, постоянно вгрызаться в себя нельзя.

Помню, позже я репетировал в спектакле Фокина «С любимыми не расставайтесь» маленькую роль – Валеру. И только на пятидесятом спектакле я сыграл так, как считал нужным, а до того не мог освободиться. Фокин предложил мне такой рисунок роли, который требовал абсолютной свободы и наглости. При этом в зале на репетициях сидел Табаков и постоянно надо мной смеялся. Я спрашиваю: «Что вы смеетесь?» Он отвечает: «Потому что ты так трагически говоришь режиссеру: „Можно еще раз попробовать, можно еще раз?“ Без всякой надежды на успех…»

Он ржал надо мной, а я не знал, куда деться от самого себя, от своих медлительности и стеснительности. Конечно, я понимаю, что планка, то есть уровень требований к самому себе, у меня была непомерно высокая. Я всегда был перфекционистом, а в тот период – особенно. Я уже говорил, что мне хотелось, чтобы тучи расходились, когда я на сцене играю… А они не то чтобы не расходились, они сгущались.

Еще был случай показательный. Мы репетировали с Ирой Акуловой «Валентина и Валентину», она была совершенная прелесть! Красивая, легкая, органичная, даже слегка легкомысленная. Думаю, это потом сказалось на ее судьбе, ей очень быстро становилось скучно играть.

Притом что она в «Современнике» репетировала, еще будучи студенткой Школы-студии МХАТ. В этом спектакле Ира играла настолько лучше меня, что это было практически неприлично. Во всяком случае, мне так казалось. Рядом с ней я чувствовал себя грузовым самолетом, который с большим усилием отрывается от земли и опять бьется о землю. А Ира, как параплан, в это время уже парила где-то в облаках.

Помню, как увидел изнутри свой любимый спектакль «Современника» «Обыкновенная история». Я ввелся в массовку: играл одного из чиновников, на заднем плане изображающих бюрократическую машину. Тогда я и увидел изнанку – какие же у меня были удивление и шок! Сколько там вскрылось непозволительного с точки зрения очарованного зрителя! Прежде всего – все время хулиганивший Табаков. Во время спектакля он незаметно для зала оплевывал нашу массовку. Он уже тогда был солидным человеком с брюшком и даже не всегда пытался это скрыть.

Когда я рассказывал папе про такие выпады, он приходил в ужас: для него подобное поведение было страшным кощунством по отношению к театру.

Вообще, мой отец относился к Табакову двояко. С одной стороны, он его невероятно чтил как артиста. С другой, в поведении Олега Павловича было то, чего папа совершенно не понимал и не принимал. Помню, однажды Табаков рассказывал папе о гастролях в Германию: «Ну мы туда поехали в основном из-за шмоток». Для папы такого рода высказывания были неприемлемыми. Я, конечно, старался пояснить ему какие-то ситуации… Олег Павлович был моим старшим товарищем, которого я очень любил.

Как-то папа рассказывал, что однажды после очередной премьеры в Театре на Таганке у Любимова в кабинете собралась компания очень серьезных людей – деятелей культуры и политиков. Табаков на эту встречу опоздал, вошел позже, все на него вдруг обернулись, а он, глядя на них, скомандовал: «Вольно!» Для папы это было чем-то вопиющим! Он рассказывал об этом случае мне несколько раз, хотя я уже тогда хорошо понимал природу Олега Павловича. На самом деле он прикрыл свою неловкость таким вот парадоксальным образом.

Итак, стал приближаться день премьеры «Валентина и Валентины», а качественного изменения в роли не происходило, мне по-прежнему было ужасно тяжело. Я впал в отчаяние, у меня было непрекращающееся упадническое настроение. Я его преодолевал, каждый раз пытался себя обмануть, как-то заново начать репетировать, но снова и снова разбивался о собственную невозможность куда-то прорваться…

Наступил день премьеры, за день до которого в театре был показ расширенному художественному совету. В него тогда входили друзья театра, критики, писатели. Для театра это был первый серьезный спектакль после ухода Ефремова, важная премьера, которую ставил новый приглашенный режиссер – Валерий Фокин.

Утром в день премьеры я зашел к тогдашнему завлиту «Современника» Елизавете Исааковне Котовой. Ее в кабинете не было, а на столе лежала стенограмма обсуждения худсоветом нашего вчерашнего показа. Расшифровка была раскрыта на выступлении Виталия Яковлевича Вульфа.

Тут надо отступить, сказав, что он очень любопытный персонаж в моей жизни. Во-первых, потому что Вульфа я очень быстро стал показывать на капустниках, пародировать его было очень легко. Впервые я его увидел, когда он какую-то лекцию читал в белом фойе театра «Современник», которое тогда называли аппендиксом. Я сидел в первом ряду, и вдруг появился человек, который очень странно разговаривал. Я начал ржать, оглядывался, ища поддержки, но все смотрели на меня как на идиота. Я Вульфа видел впервые, а они-то все его уже хорошо знали.

Надо сказать, что он говорил много интересного, был прекрасным рассказчиком. Я стал к нему тогда присматриваться и очень много интересного узнал, но и подметил в его повадках многое.

И вот я вижу открытую на словах Вульфа стенограмму в кабинете Котовой и читаю: «Райкин – новое приобретение театра… Этот мальчик – большая ошибка „Современника“, потому что он никогда не будет артистом».

Вообще, прочитать такое о себе чудовищно… Это как будто специально было подстроено. Господь Бог, что ли, раскрыл передо мной эту страницу в день премьеры. От этой страшной оценки факта, от такого эмоционального удара у меня вдруг, как в аттракционе, начался резкий вертикальный взлет духа. Я стоял и думал: «Вот пройдет время, и будут говорить: „А вы знаете, что про Райкина – ПРО РАЙКИНА! – говорили, что он никогда не будет артистом!“ И кто-то будет удивляться: „Да ладно?!“ А ему будут говорить: „Да-да, представляете?!“»

Вот как интересно устроен человек: я про себя говорю, что я слоеный. У меня под слоем дикого сомнения в себе находится слой звериной, нечеловеческой веры в себя же.

Не могу сказать, что я тогда разозлился. Это было состояние ходящих желваков, сжатых зубов. Думаю, что благодаря всему этому в тот вечер на премьере я куда-то прорвался, у меня получилось. Как интересно выходит: свобода живет рядом с отчаянием. Очень тонкая стеночка между ними, иногда она рвется, и ты действительно испытываешь очищение страданием…

Со временем в этой роли я, конечно, подрос, но все же она оставалась для меня полем больших преодолений. Это было очень полезно, но и очень болезненно.

В результате мое вхождение в «Современник» через этот спектакль было тяжелейшим временем. Иногда мне кажется, что ничего сложнее этого у меня в жизни никогда не было. Конечно, и потом были очень непростые периоды, когда я что-то репетировал. Но к тому времени у меня уже был опыт успеха, я все-таки шел в гору в профессиональном смысле, играя в театре очень много. К тому же я очень рано начал заниматься своей сольной деятельностью на сцене, и это было очень полезно для укрепления веры в себя.

В «Современнике» я вообще очень долго чувствовал себя гостем. Вот, скажем, идет читка пьесы. Все читают спокойно, а с меня семь потов сходит, прежде чем до моей реплики очередь дойдет. Табаков вообще, например, сразу читал в красках, умел читать по диагонали, то есть обладал навыками скорочтения. Он умел сразу захватить большой кусок текста, раскрасить его интонационно и делал это блестяще. Сейчас я понимаю, почему его кто-то за это недолюбливал.

У меня по этому поводу было такое оправдание для себя: Табаков – артист другого опыта. «Вот когда я столько же поиграю…» – так я себя обманывал, потому что у меня совершенно другой, противоположный табаковскому, характер. А вот ровеснику Олега Павловича, его, к примеру, сокурснику, который рядом с ним в спектакле играл, как возможно было выносить эту его фирменную уверенность в себе? Поэтому он часто раздражал и злил партнеров.

Прошло два или даже три сезона в «Современнике», а я все думал: «Господи, когда я уже освобожусь, когда перестану быть гостем?» Это произошло только примерно на пятый мой год в театре, причем не из-за ролей, а из-за капустников. Я придумывал их иногда целиком и через них освобождался.

Благодаря капустникам стал ощущать собственную «свойскость», приучил к себе. Мы с Фокиным, например, придумали гомерически смешной капустник на спектакль Вайды «Как брат брату», который он ставил в «Современнике» по американской пьесе «Палки и кости». Я в этом спектакле на пару с Квашой был назначен на главную роль. По задумке режиссера мы на сцене буквально вскрывали себе вены, кровь фонтанировала, зрителям в зале становилось плохо. Капустник на этот спектакль получился грандиозным, потому что на тему таких ужастиков легко шутить, это прекрасный материал для буквального, хохотного юмора. Кроме того, я писал большой капустник на юбилей «Современника», мы с Мариной Неёловой делали номера, потом даже сохраняли их и показывали на концертах.