Школа удивления. Дневник ученика: читать начало книги онлайн

В частности, Владимир Георгиевич Шлезингер, который был завкафедрой актерского мастерства в Щуке, сделал водевиль «Эдгар женится», где Дыховичный играл заглавную роль. Как же это было здо́рово! Я тогда папу привел на этот спектакль. А надо сказать, что Ваню из-за его явно выраженной еврейской внешности никуда не брали – ни в кино сниматься, ни в театры играть. И тогда после этого водевиля папа пригласил Дыховичного к себе в театр.

Еще помню, был в Щуке пушкинский вечер. Ох, как они все прекрасно читали: Лёня Филатов, который сам был поэтом, Ваня Дыховичный, Саша Кайдановский и Боря Галкин. Все они очень тонко чувствовали пушкинскую поэзию.

А делала этот вечер Ада Владимировна Брискиндова, учитель французского языка. Ее буквальная должность в Щуке на самом деле была формальной. Она в институте определяла очень многое: атмосферу, духовность, вкус, стиль, рождала идеи. Умнейшая, интеллигентнейшая, с изысканным вкусом, прекрасным знанием французского языка. Вместе с Катиным-Ярцевым они делали целые спектакли, например «Салон Анны Павловны Шерер» (начало «Войны и мира» Толстого) на нашем курсе. Вместе с Фокиным она сделала «Пышку» Мопассана на французском языке, это был наш дипломный спектакль. В нем Юра Богатырёв играл кучера, который все переводил на русский. На выпуске мы играли «Пышку» и «Нос» через антракт. Эти спектакли в институте имели большой успех.

Вообще, наш курс в Щуке был удачным. После окончания института Юру Богатырёва и Наташу Гундареву приглашали буквально все театры. У меня самого было четыре или пять вариантов на выбор. Юрий Петрович Любимов меня на конкретные роли приглашал, еще когда я на третьем курсе учился. Меня звали в «Современник», на Таганку, во МХАТ, в Театр Армии.

Про МХАТ надо сказать отдельно. Нас с Юрой Богатырёвым уже пригласил «Современник», и однажды, когда родители мои были в отъезде, ко мне домой – а Юра тогда жил у меня – пришел Олег Николаевич Ефремов. Вообще, это был шок. Он тогда как раз перешел во МХАТ работать. Он пришел прямо ко мне домой и имел с Юрой и со мной большую беседу, звал нас к себе в театр. Само по себе это событие было для меня чем-то необычайным. Ефремов же вообще был человеком огромной харизмы. Я его обожал, из московских театров «Современник» был моим самым любимым. Таганку я тоже любил, хорошо знал все их спектакли. Но участь моя на Таганке мне как артисту была ясна: я как-то довольно отчетливо и быстро понял, как меня там будут использовать.

Помню, как в Щуке у нас был капустник – посвящение «Таганке». Сценарий писал Лёня Филатов, ставил Валера Фокин, а я играл одну из больших ролей. Юрия Петровича пригласили на этот вечер как щукинца. Он тогда остался под сильным впечатлением от этого вечера и позвал меня в свой театр работать. Но мне это предложение было менее интересно – я тогда был увлечен психологическим театром.

Юру Богатырёва еще на Малую Бронную приглашали. Анатолий Васильевич Эфрос был его кумиром, Юра его обожал. Тогда мы – Юра Богатырёв и я – пришли к Борису Евгеньевичу Захаве с разговором. Что вот, мол, нас везде зовут, мы хотим выбрать «Современник», а как бы узнать, что они нам вообще предлагают. Борис Евгеньевич позвонил Табакову, который тогда был директором, а после пересказал нам его слова: «А у нас вообще брак-то по любви или по расчету? Если им нравится театр „Современник“, пусть приходят. Уж как-нибудь, я думаю, мы найдем общий интерес, да?»

Вхождение в «Современник»

Когда идет речь о моем десятилетии в «Современнике», важно сказать о самом начале этого пути, потому что это был один из самых трудных периодов в моей жизни.

«Современник» был моим самым любимым московским театром, я даже мечтать не мог там работать.

Помню, как в семнадцать лет (я тогда только в Щуку поступил) мы с родителями пришли туда смотреть недавно вышедшую «Обыкновенную историю», поставленную Галиной Волчек. Олег Табаков играл Адуева-младшего, дядюшку – Михаил Козаков. В спектакле были заняты также Татьяна Лаврова, Людмила Крылова, Лилия Толмачёва…

Спектакль шел невероятно азартно и мощно. Все актеры прекрасно играли, он произвел на меня такое сильное впечатление, что я даже не смог вместе с родителями пойти после него за кулисы, чтобы поблагодарить актеров.

Я проплакал всю ночь, мне было очень жалко себя. Я думал о том, что никогда не смогу сыграть так, как в нем играл Табаков, – таким он был очаровательным, трепетным и настоящим. Олег Павлович был тогда молод – не так молод, как его герой, но в самом расцвете сил, – и играл он упоительно.

Его героя было невероятно жалко, ты ему очень сочувствовал весь спектакль, а когда в конце случалась страшная метаморфоза и он становился эдаким свиным мурлом с раздутым носом, происходил зрительский шок. Табаков очень любил такие актерские трансформации, обожал лицедейство. Впоследствии я узнал, что за это его нередко критиковал Олег Николаевич Ефремов.

Короче говоря, я был под огромным впечатлением от спектакля и, как всегда в таких случаях, встал перед фактом личного ничегонеумения и абсолютной беспомощности. Этот спектакль способствовал укреплению моих комплексов и самоедства.

И вот спустя четыре года моего обучения в Щуке на наши дипломные спектакли «Пышка» и «Нос», которые поставил Валерий Фокин, пришел смотреть худсовет «Современника» – Мягков, Волчек, Толмачёва, Кваша… А через день после этого показа нас вызвали в «Современник» на переговоры. Для меня это было чем-то совершенно невероятным! Валеру Фокина, Юру Богатырёва и меня пригласили в этот театр работать. Позже с нашего курса позвали еще Володю Поглазова и Борю Сморчкова.

Как только мы пришли в «Современник», нас тут же стали вводить в старые спектакли и давать роли в готовящихся. Первая роль, которую я получил, – Сивард-сын в «Макбете» Шекспира, его ставил Йонас Юрашас. Этот спектакль в результате так и не вышел, хотя был готов, – сама труппа его и не выпустила.

Тогда каждый новый спектакль сначала сдавался труппе, и я сам голосовал за то, чтобы этот «Макбет» не вышел. Не знаю до сих пор, прав я был или нет.

Это было для «Современника» совершенно чужое действо. Хотя на расширенном художественном совете Аникст, тогда главный шекспировед страны, выступая за то, чтобы спектакль выпустить, говорил: «Вы не хотите, чтобы у вас в репертуаре был спектакль европейского уровня?»

Это был очень холодный спектакль, концептуальный, сделанный в отвлеченной, формальной эстетике. Про него Гафт, не игравший в этом спектакле, сказал: «О, бля, закон зимовки» (там вся декорация была белая). А еще Валя очень смешно однажды после репетиции высказался по поводу сцены Кваши и Волчек. Кваша в черном играл Макбета, а Волчек в чем-то розовом – леди Макбет. И Гафт, посмотрев репетицию их эротической сцены, где маленький черный Кваша забирался на большую розовую Волчек, вдруг сказал: «О, бля, муха села на кулич».

Йонас, конечно, пытался что-то объяснять, но тогда его слова были нам чужды.

Первая моя большая роль в «Современнике» – в спектакле «Валентин и Валентина» Валерия Фокина. Я репетировал вместе с обожаемыми мною артистами (Гафт, Лаврова, Покровская), из кумиров они стали моими коллегами, партнерами. На этом фоне у меня наступило затяжное состояние актерской несвободы, зажима. Я вообще трудно работаю, долгое время стесняюсь, это не дает мне возможности свободно репетировать. А тогда… Ах ты черт, даже вспоминать мучительно!

Я так устроен, что очень стесняюсь людей, перед которыми что-то делал плохо: запоминаю их и не люблю. Не отпускает навязчивая мысль: вот сейчас за столом, например, я с ними сижу и свободно болтаю, а они в это время думают: «Болтай, болтай, а актер-то ты плохой». Эта мысль меня изводила.

В «Современнике» была такая манера: когда шла репетиция, в зал мог зайти кто угодно из работников театра. Зайдут, посмотрят и выходят. Я этого терпеть не могу до сих пор, не выношу посторонних людей на репетиции, причем посторонними считаю даже тех артистов, которые заняты в этом спектакле, но не в сцене, которую сейчас репетируем. Мне такие взгляды холодного любопытства ужасно мешали тогда и мешают до сих пор.

Это всегда неравная ситуация: один на сцене мучается, а другой на это праздно смотрит. Я не могу в этом не признаться, потому что это очень важная часть меня. Я вообще из этого состою: из сомнения, из неуверенности в себе.

И вот я репетирую в «Современнике» свою первую большую роль, прекрасно понимаю, что у меня не получается, а рядом со мной партнеры репетируют прекрасно.

Дневной прогон заканчивается: кто-то идет в буфет, кто-то домой едет передохнуть. А я, чтобы не встречаться с теми, с кем только что «так плохо» репетировал, прячусь за задником декорации.

На сцене к спектаклю «Валентин и Валентина» уже была выставлена декорация Давида Боровского – высокие фанерные щиты. За ними я нашел для себя специальное укромное местечко, где просиживал в одиночестве по несколько часов до вечерней репетиции, даже в буфет не ходил, чтобы ни с кем не встречаться.

Я не мог себе представить, как буду есть капусту, а мой партнер в этот момент будет смотреть на меня и думать: «Вот ты ешь капусту, Райкин, а играешь-то ты плохо». Я ведь и сам так о других думал. И не потому, что я злой. Смотрю на артиста, который плохо играет в каком-то спектакле, и думаю почти с завистью: «Вот он жует в перерыве, какие-то процессы пищеварения допускает, а играет он плохо. Я бы на его месте постоянно этим мучился, а ему нормально».

Про такую тотальную рефлексию и самоедство написано в «Записках из подполья» Достоевского. Я тогда именно так себя чувствовал, слово в слово! У Достоевского написано: «Я все время думал: „Господи, ну почему все эти люди не стесняются? У них такие глупые лица, да они просто уроды, а им все равно!“».