Папина слава была велика в самом мощном и очень действенном смысле этого слова. Именно поэтому ему часто удавалось кого-то из неприятности вытащить, взять под свое крыло, как и упомянутого выше директора театра Славу Ткачёва.
В результате моих с папой переговоров в Театр миниатюр со мной пришли примерно десять-двенадцать новых актеров. Про каждого следующего папа удивленно говорил: «Что, еще один?» Я злился ужасно: «Папа, ну я же тебе говорил с самого начала: я приведу человек десять-двенадцать».
Театр миниатюр был, как самолет, отцентрован на одного человека – Аркадия Райкина. И вдруг этот самолет стало качать, потому что в нем появился еще один творческий лидер. Наша активность многим старикам в театре не понравилась. Пришлось перестроить расписание: вслед за «Лицами» в репертуаре появился спектакль «Что наша жизнь?» по специально для нас написанной пьесе Аркадия Арканова со сложной декорацией Аллы Коженковой (папа Аллу очень любил, к его спектаклю «Мир дому твоему» она создала сценический вариант папиной московской квартиры и все костюмы).
Папа был человеком, на которого несложно повлиять. Время от времени в этот период я слышал от него вдруг такие несвойственные ему мысли и интонации, что очень быстро вычислял, кто ему в уши в очередной раз всякого обо мне нажужжал. Я встречал этого человека специально, с глазу на глаз, и говорил ему примерно такие страшные слова: «Если я еще раз пойму, что вы про меня говорите моему отцу какие-то вещи, которые я сочту вредными, я вам обещаю, что брошу все, займусь вами и вас уничтожу».
Если бы кто-то раньше сказал мне, что я могу такие вещи делать, не поверил бы. Но я это делал, потому что у меня не было выбора. Старики сеяли панику: «Аркадий Исаакович, Константин Аркадьевич, конечно, человек талантливый, но… Вы только посмотрите, что творится. Ну мы же Театр миниатюр. Мы маленькие. Это зачем же нам такие большие декорации, это куда же мы будем со всем этим ездить, да посмотрите, сколько народу в театре…» Одним словом, мне пришлось выдержать довольно сильное давление и сопротивление части театра.
Как Театр миниатюр в Москву переехал
Несмотря на то что Театр миниатюр находился в Ленинграде, все свои последние театральные программы папа сдавал начальству в Москве, так сложилось в последние десятилетия. Москва в то время была более либеральной, чем Питер, который, как правило, бежал впереди паровоза по части закручивания идеологических гаек.
Большинство, как мне кажется, репрессивных дел, касающихся деятелей искусства, если внимательно посмотреть, имеют ленинградское происхождение: взять хотя бы истории Бродского, Ахматовой, Шостаковича, постановления по поводу журнала «Звезда». Были в те времена в Ленинграде такие знаменитые начальники, как Жданов, Толстиков, Романов, Козлов, имеющие ко всему этому отношение…
Нередко бывало, что именно в ленинградских газетах о папе выходили отвратительные статьи. Никогда в этом городе не шло речи о том, чтобы предоставить Театру миниатюр собственное пространство. Папин коллектив арендовал в Ленинградском театре эстрады, который сейчас носит имя Аркадия Райкина, две комнаты – в одной репетировали, в другой хранили реквизит, костюмы и всю бухгалтерию. А при этом переехать в Москву папу несколько раз звал сам Леонид Брежнев.
С какого-то момента, перейдя в театр Аркадия Райкина, я стал постоянно говорить папе о том, что стоит переехать в Москву. Я убеждал его, напоминал, что уже почти все артисты его театра – москвичи, что у нас самих уже есть в Москве квартира и нам стоит сделать театр московским и попытаться получить здание.
Папа был человеком, легко поддающимся на уговоры, к тому же, думаю, он чувствовал, что впоследствии я могу повести театр за собой.
В этот момент папа как раз получил звание Героя Соцтруда и Ленинскую премию. Это был вполне подходящий момент, чтобы пообщаться на тему переезда театра с Брежневым.
В итоге телефонный разговор с Леонидом Ильичом случился при мне. Дело было в Кунцевской больнице. Папа в очередной раз оказался там со своими сердечными проблемами. Что такое Кунцевская (или, как ее называли тогда, «Кремлевская») больница? «Полы паркетные, врачи анкетные». По нынешним временам ничего особенного, а по советским – весьма привилегированное обслуживание. В палате, например, стоял телефон. Он зазвонил, я был у папы и снял трубку.
– Можно услышать Аркадия Исааковича Райкина?
– А кто его спрашивает?
– С ним будет говорить Леонид Ильич Брежнев.
Брежнев сказал папе:
– Я слышал, тебя наградили Ленинской премией… Ты о чем-то хотел со мной поговорить? Давай завтра.
Папа согласился, но как только положил трубку, Брежнев снова позвонил:
– Слушай, я тут подумал: а как ты приедешь ко мне? Тебе же нужно переодеться. Ты же в больнице. Давай я завтра пришлю за тобой машину, ты заедешь домой.
На следующий день они действительно встретились. Разговор длился минут пятнадцать. Папа сказал, что, помня предложение Леонида Ильича про Москву, он решил согласиться и перевезти свой театр в столицу.
– Только я должен это со всеми согласовать, – сказал Брежнев. И прямо при папе позвонил Гришину, который был тогда главным в Москве. – Алло, Гришин? Слушай, тут у меня Райкин. Он хочет с театром в Москву переходить. Я за. А ты как? Ага, тогда я пишу: Гришин за.
Следом Леонид Ильич позвонил министру культуры Демичеву. Схема разговора та же: «У меня тут Райкин, он хочет переходить в Москву. Я за. Гришин за. А ты как?» Точно по такой схеме он позвонил в Петербург тому самому Романову, который, я думаю, свое «за» дал с огромным облегчением.
Надо сказать, что это был беспрецедентный случай: в Москву из Петербурга переехал почти весь театр, двадцать человек. Только актриса Вика Горшенина осталась в Петербурге: у них с Яном Борисовичем Фридом была там большая и любимая квартира.
Дальше Брежневым было дано распоряжение насчет отдельного помещения под театр, и мы стали ездить по Москве, выбирать здание. Помню, хорошее место было предложено на Садовом кольце – старый кинотеатр «Форум», сделанный по принципу театра, но в этом здании обнаружился грибок. Кроме того, к нему нужно было делать отдельную пристройку, чтобы обеспечить сцене глубину, и пришлось бы расселять целый дом жильцов, находящийся позади кинотеатра…
В результате мы выбрали кинотеатр «Таджикистан» в Марьиной Роще. Интересно, что во времена Островского Марьина Роща была знаменитым злачным местом и упоминается в трех его пьесах.
Узнав про переделку кинотеатра «Таджикистан» в театр, многие местные жители стали протестовать. По этому поводу чиновники вызывали меня на разговор в Моссовет, боялись с папой напрямую говорить. Мне сообщили, что пришло несколько сотен писем с протестом, что среди них были и антисемитские. Помню, этот же чиновник мне предлагал: «Может, мы сделаем три дня театр, а четыре дня – кинотеатр?» Я подробно объяснил ему, почему это невозможно.
Чтобы успокоить население, неподалеку начали строить кинотеатр «Гавана», а к «Таджикистану» стали пристраивать административные помещения и гримерки для нашего будущего театра. В общем, все было сделано немного через задницу. Можно же было не городить огород, оставить в покое «Таджикистан» и сразу построить новое здание под театр…
Пока мы ждали здание, успели выпустить спектакль «Лица» в Доме культуры МИСиС, который находился в начале Ленинского проспекта на Октябрьской площади. Какое-то время играли там, затем переместились в Олимпийскую деревню.
Папа, конечно, наивно представлял себе устройство на новом месте… Я привел в театр нового директора – Бориса Зазерского, поскольку Слава Ткачёв решил остаться в Ленинграде.