Школа удивления. Дневник ученика: читать начало книги онлайн

Я, конечно, что-то про это поступление уже думал, у сестры Кати спрашивал (она уже была актрисой Театра Вахтангова), но родители о моих планах ничего не знали. Я старался с ними это не обсуждать, специально оставил себе лазейку – запасной мостик в виде ЛГУ.

Что, если я не поступлю в Щукинское училище? А поступать было решено только туда: в то время это был самый свободный и самый родной институт.

Дальше я поехал в Москву и проверился: пришел на первый тур, прочел то, что подготовил; меня провели на третий, минуя второй. Но на второй тур я все равно пришел, решил еще раз себя проверить. Я поступал и как будто продолжал себя обманывать: «Ну я же поступаю в университет, а сюда я просто так пришел…» Поэтому я меньше волновался, это была психотерапия такая, как будто поступление – это что-то необязательное.

Я узнал, что в Щуке набирает курс Юрий Васильевич Катин-Ярцев. На поступлении я читал басню «Кот и повар», из стихов – «Узника» Лермонтова (второе название этого стихотворения – «Желание») и «Соперников» Твардовского, сам этот материал выбирал, почти ни с кем не сверялся, только пару раз читал вслух сестре Катеньке. В прозе я выбрал монолог сказочника из «Алых парусов». На меня в то время фильм «Алые паруса» с Вертинской и Лановым произвел огромное впечатление.

Я, конечно, на поступлении показывал животных. При том ужатом времени, которое на каждого абитуриента отпускалось, я имел успех, и в итоге меня приняли.

И вот тут я уже развенчал сам себя и решил, что никуда больше поступать не буду. Я хочу учиться здесь, в Щукинском театральном институте, и окончательно себе в этом признался.

Родители обо всем узнали, только когда я уже поступил: они в это время как раз вернулись из Чехословакии. Причем не от меня узнали, а от Кати. Папа тогда сказал: «Я был уверен, что он станет актером».

Щукинский театральный институт – очень важная веха в моей жизни. Из совершенного ленинградца я стал москвичом. Я, конечно, часто до этого бывал в Москве, любил ее, но пейзаж мой жизненный, все мои пристрастия располагались в Ленинграде. Это чувство трудно объяснить. Состояние мое в Москве на первом курсе хорошо описывают вот эти сочиненные мной тогда строки…

Но после поступления я очень быстро «перемололся» в москвича. Как только я избрал этот путь, начал страшно мучиться вопросом, правильно ли сделал. Я все-таки человек очень самолюбивый: категорически не хотел быть в лучах папиной славы, владеть тем, что мне не принадлежит.

Первые месяцы в институте я понимал, что ничего не умею, и пребывал в ощущении, что меня все время сравнивают с отцом. Я постоянно сомневался и был в напряжении. Зажим был таким, что когда я выходил на учебную сцену, у меня скрипела шея, я был совершенно деревянным. О боже мой, как хорошо я помню это состояние!

Я так устроен, что всегда все преувеличиваю о себе по части отрицательного. Мне дано не просто оценивать, но смотреть на себя с бесконечным недовольством, преувеличенно критически… Это буквально то, что герой Достоевского говорит о себе постоянно в «Записках из подполья»: «Я всегда был собой ужасно недоволен».

Есть люди, живущие в неведении относительно собственной персоны. То есть они хуже всех, но не знают этого. В некотором смысле они счастливые, но мне такого счастья не надо. Более того, мне дано сомневаться в себе больше, чем я этого заслуживаю. Вот еще почему «Записки из подполья» – абсолютно мое произведение. Герой в постоянной рефлексии: как на него сейчас смотрят, как его стыдятся, как над ним смеются. Я чувствовал то же самое. Рядом со мной учились очень талантливые люди, причем не только те, которые стали потом известными.

Я поступил на курс Юрия Васильевича Катина-Ярцева, которого раньше не знал, он был не очень известным артистом. Говорили, что он очень хороший педагог, и в этом я убедился довольно быстро.

Маленький длинноволосый человечек с лысиной, с пронзительно синими глазами, хара́ктерный, выразительный, лучезарный. Он был очень умным, оснащенным знаниями, начитанным человеком. Юрий Васильевич был артистом Театра на Малой Бронной.

А со мной на курсе учились Наташа Гундарева, Юра Богатырёв, Володя Тихонов, Наташа Варлей. Назову многих одаренных людей: Наташа Заякина, Таня Сидоренко, Лена Сатель, Серёжа Кашицын. Еще Володя Поглазов и Валя Лысенко (Николаенко), но они чуть позже пришли на наш курс. Все эти люди часто действовали на меня подавляюще.

Прежде всего, Наташа Гундарева. Она была очень уверенным в себе человеком, совершенно победительной личностью, обладала врожденным профессионализмом. Конечно, за время обучения она что-то приобрела в Щукинском училище, но когда я увидел, как она играет во Дворце пионеров Смеральдину в «Короле-олене» Гоцци, роль, которую она сделала, еще не будучи студенткой, было ощущение, что какая-то народная артистка играет среди очень способных детей. Это было просто неприлично по разнице. В моей жизни было два случая такого таланта, врожденного профессионализма. Второй – это Катя Воронина, недавняя выпускница мастерской Александра Коручекова в нашей театральной школе и ныне актриса «Сатирикона». Я называю ее «болеутоляющее». Таких примеров я больше не встречал.

Юра Богатырёв на первом курсе уже был профессиональным эстрадным артистом, чтецом. Прекрасные дикция и голос. Импозантный. Мы с ним мгновенно подружились. Добрый, обаятельный человек, интеллигентный по самой сути своей, мягкий, по-настоящему творческий. Он еще прекрасно рисовал – его альбомы потом стали издаваться, а выставки его работ до сих пор устраивают.

Поэтому, как только начал учиться, я стал ужасно комплексовать, буквально пожирал себя. У меня были очень завышенные требования к себе, какой-то абсолютный, нечеловеческий перфекционизм. Я хотел, чтобы, когда выхожу на сцену, это было сродни явлению природы, как гром среди ясного неба, или чтобы тучи расходились и выглядывало солнце.

В институте моим кумиром стал Ваня Дыховичный. Вообще, он был любовью всего института, притом что изначально он учился в Школе-студии МХАТ, и его оттуда, по-моему, чуть ли не исключили. Невозможно себе представить, как могли исключить такого талантливого человека…

Ваня учился на два курса старше меня, и курс этот, который вели Вера Константиновна Львова и Леонид Моисеевич Шихматов, был уникальным. На нем учились Леонид Филатов, Нина Русланова, Александр Кайдановский, Ян Арлазоров, Владимир Качан, Борис Галкин.

Помню, мы с сокурсником Сашей Вдовиным (очень одаренным человеком, впоследствии актером Московского ТЮЗа) на первом курсе готовили самостоятельный отрывок из «Над пропастью во ржи». Он играл Стрэдлейтера, а я Холдена. Сейчас я думаю: «Господи, до какой степени я ничего не понимал в профессии, притом что был из актерской семьи».

Мы долго репетировали отрывок, что-то придумывали и сперва показали все это нашему сокурснику Серёже Кашицыну. Сыграв, я его спросил так, как потом никогда никого больше не спрашивал, прямо в лоб: «Ну что, понравилось?» Он так же открыто, не задумываясь, ответил: «Нет! Во-первых, ты ни разу не повернулся ко мне лицом. Вы оба все время играли жопой».

А в этой сцене герои перед зеркалом в душевой ведут разговор, умываются. Мы так это и сделали, но нам совершенно не пришло в голову, что нужно повернуться в сторону зрителей, развернуть мизансцену, то есть чтобы зеркало было зрительным залом. Это же элементарно!

Поэтому сейчас, сталкиваясь с такого рода ошибками у студентов, я думаю: «Господи, ты сам-то каким был! Все нужно с нуля постигать, это нормально».

Этот самостоятельный отрывок мы в итоге сыграли перед всем институтом и получили по плюсу. Это высшая оценка в таких случаях.

В Щуке такая система оценок при показе самостоятельных работ: неудачные показы отрывков забываются и в общей оценке по мастерству не учитываются; за более или менее удачную работу студент получает поощрение, а за хорошую – плюс.

Но меня мой плюс, конечно, не удовлетворил. Я хотел, чтобы было по два плюса у каждого (чего в принципе не бывает или бывает крайне редко). Честно говоря, я хотел, чтобы члены кафедры приползли ко мне на коленях, целовали мои руки и благодарили за то, что я здесь учусь. Но никто не приполз…

Конечно, сейчас я вспоминаю об этом с юмором, но на самом деле скажу еще одну постыдную вещь: я и сейчас этого хочу. Считаю, что такого рода мальчишество, этот юношеский максимализм, который на временно́м расстоянии выглядит нелепо, нагло и почти бессовестно, должен в некоторой мере оставаться на всю жизнь.

Когда приходит профессиональный прагматизм, это, как правило, означает утрату чего-то очень важного, окрыляющего и живого.

Конечно, опыт и возраст эту юношескую резкость смягчают, и это правильно, но все-таки очень важно не снижать планку требований к самому себе. Иначе можно превратиться даже на высоком уровне мастерства в ремесленника, человека, работающего без вдохновения, который не обуреваем высокими желаниями, держится исключительно на своем умении. Вдохновение возникает, когда ты очень сильно хочешь превысить уровень собственных профессиональных шагов, своих творческих достижений, работ, высказываний, дел. Это окрыляющее желание – удивить самого себя!