Школа удивления. Дневник ученика: читать начало книги онлайн

Всего я ломал нос шесть раз. Последний раз это было в Сочи, когда я уже был артистом «Современника». Мы почти всей труппой пришли в ресторан, какая-то группа товарищей до нас докопалась. Меня первым ударили, довольно сильно, надо сказать. В результате была страшная драка с участием всего ресторана. Мне тогда вправляли нос в Москве, а позже пришлось сделать специальную операцию и выправлять носовую перегородку.

Вообще, получить по лицу – очень важное для мужчины ощущение. Такие резко отрицательные эмоции от жизни, мне кажется, должны обязательно входить в «набор мужчины». Он должен испытать хотя бы раз в жизни, что такое царство физической силы. Когда тебе дают понять, что никакие духовные ценности не защитят от самого обычного кулака. Это очень важное понимание того, как устроена жизнь в ее полном, так сказать, 3D-объеме.

Тема зависимости от компании и окружения для актера особенно важна. Я сейчас по студентам вижу, как они напрямую зависят от того, кто рядом. Я об этом в свое время и у Марка Захарова прочел в его книге о педагогике. Он говорит, что никакой педагог не может не то чтобы исключить, но даже попытаться перебороть какие-то студенческие зависимости. Эти дети буквально зависят от того, например, с кем у них роман.

Я никогда такими деталями специально не интересуюсь, но вдруг замечаю какую-то сильнейшую метаморфозу в человеке. Что такое, думаю, парень был с ясной головой, увлеченным взглядом, но вдруг у него мутнеет взор, он начинает смотреть в сторону, скучнеет, ему ничего не интересно, он квёлый…

Про себя могу сказать, что опасность сбиться с пути существовала у меня до тех пор, пока я окончательно не выбрал профессию. После этого моя работа стала для меня главной дорогой. Не было такого, что я предпочитал кого-то или что-то больше, чем театр. Может быть еще и потому, что однажды мне об этом сказал папа: «Имей в виду: сцена – это самая ревнивая баба. Она никогда тебе не простит, если ей покажется, что ты чем-то или кем-то увлечен больше, чем ею. Она обязательно тебе за это отомстит. И даже если ты никем не будешь увлечен, но просто расслабишься, она тут же довольно болезненно даст тебе по носу. Поэтому ты должен быть все время настроен на нее».

Погружение в профессию нередко поглощало меня целиком. Да, меня страшно расстраивали и выбивали из равновесия отношения с кем-либо, но никогда эти чувства не пересиливали моей увлеченности театральной работой.

Первая влюбленность

Первая моя влюбленность случилась еще в младшей школе. Во втором классе я понял, что мне нравится одна девочка – Таня Попёнкина. Она была аккуратненькая, с таким хорошим личиком. Я стал на нее смотреть исподтишка.

Была у нас Таня Рязанова с задней парты. Вдруг я понял, что она перехватила мой взгляд, увидела, как я на Попёнкину смотрю, и что-то мне такое жестами изобразила. А я был застенчивый, не знал, что же мне теперь со всем этим делать.

Я мечтал о Попёнкиной, придумывал с ней разговоры, которых наяву никогда не было. Иногда, если я слишком перед ней выдрючивался, она мне говорила: «Райкин, ты дурак такой!» Я был в нее сильно влюблен, но так ничего ей тогда и не сказал. Но вот недавно мы увиделись!

Таня с еще одной нашей соклассницей, Лидой Сухаревой, пришла в Петербурге в филармонию на мое выступление. Надо, кстати, отдельно сказать, что в Петербургской филармонии всегда была и остается прекрасная публика, одна из лучших на свете.

После выступления Таня написала мне сообщение, и я ответил: «Давай встретимся!» После школы мы, по-моему, ни разу с ней не виделись. При встрече я сказал ей: «Слушай, ну я был просто смертельно в тебя влюблен в школе, ни о чем думать не мог». Для Тани это сюрпризом не было. Понять тогдашнее мое состояние было несложно: способы очень стеснительного мальчика привлечь ее внимание говорили сами за себя.

Тебя не надо, а ты есть

Стеснение – чуть ли не главное состояние моего детства и подросткового возраста. Я все время стеснялся. Иногда мне кажется, что актерскую профессию я избрал для того, чтобы преодолеть это состояние.

Я много раз в интервью говорил про формулу всей моей жизни, без которой и тут не обойтись: «Тебя не надо, а ты есть». Для меня это главная отрицательная формула для преодоления.

Думаю, дело в том, что моя мама, будучи мной беременна, хотела сделать аборт, потому что именно в этот период узнала про какой-то папин роман. Аркадий Райкин был очень желанным мужчиной для большого количества дам. Отговорила ее тетя Тамара Птицына, которая с ней дружила.

Была в папином театре замечательная пара акробатов – Птицына и Маслюков, они работали в театрализованных сборных концертах. Это тот самый Маслюков, который потом организовал Всероссийскую мастерскую эстрадного искусства. Ее, кстати говоря, окончил мой друг и сокурсник Юра Богатырёв, прежде чем в Щукинское училище поступить.

Так вот, делать аборт мама не стала. Но есть ведь такая гипотеза или медицинская установка, что плод чувствует, когда от него хотят избавиться, когда есть сильный мотив на это.

Если задуматься, преодолевая формулу «Тебя не надо, а ты есть», я живу всю свою жизнь. Это и тема некоторых моих ролей – например, Ричарда III и Грегора Замзы из «Превращения» Кафки.

Кафка никогда не был моим автором, он был для меня каким-то противноватым. Гоголь, Достоевский – да, мое. Но когда Валера Фокин предложил сыграть произведение Кафки, я сначала как-то внутренне сопротивлялся, пока не понял, что у него есть один очень важный – мой – мотив, который я тогда вообще впервые в жизни и сформулировал: «Тебя не надо, а ты есть».

Из-за политической ситуации тучи над нашей профессией в очередной раз сгущаются… Многие уехали и продолжают уезжать… Я наблюдаю и думаю, что крайне не хочу такого поворота в жизни, при котором я мог бы снова оказаться в ситуации, когда «тебя не надо, а ты есть».

Я всю жизнь плачу́ за ту нишу, право на которую завоевал: есть место, где все молчат, когда я говорю. Потому что я здесь нужен. У мужчины должно быть такое место, пусть даже в масштабе семьи, в котором он говорит, а все его слушают.

Я огромным трудом заработал себе место человеческого и профессионального комфорта, моей максимальной свободы. Мой комфорт – это не место покоя, а место наиболее продуктивного приложения моих главных сил. Завоевать это еще раз у меня просто не хватит времени. При этом я хорошо понимаю, что для кого-то моя жизнь – это какой-то досадный заусенец, который ничего не стоит сковырнуть, не задумываясь.

Разве мы не видим, как жизни целого ряда выдающихся творческих людей вот так запросто сметаются одним движением, как будто это не имеет никакого значения? Идет огромный каток, который враждебен всей русской культуре. И именно он – главный осквернитель тех самых традиционных духовных ценностей, о которых так много говорится. Вся великая русская культура на дыбы становится, восстает против того, что происходит. Для меня это трагическая ситуация.

Московская квартира

В 1966 году папа получил квартиру в Москве, а через год я как раз поступил в Щукинское училище. На тот момент Аркадий Райкин был практически единственным человеком в Союзе, который имел две квартиры – в Ленинграде и в Москве. А дал ему эту квартиру Леонид Ильич Брежнев. Они с войны были в приятельских отношениях. В Днепропетровске и на Малой земле познакомились – папа долгое время был там с актерской бригадой своего театра, выступал в очень опасных местах и обстоятельствах.

Брежнев вообще вел себя очень гуманно по отношению к папиному театру, выделял их. 22 июня 1941 года они должны были начать выступать в Днепропетровске. Папа потом уже говорил: «Я не знаю, как об этом узнал фюрер, но 22 июня он начал бомбить Днепропетровск». Брежнев на тот момент был главой этого города. Он тогда дал театру вагон в составе поезда, и они уехали. А вот следующий состав разбомбили…

Театральный институт

Мое будущее как актера в семье совсем не обсуждалось. Иногда сестра Катя вдруг, без связи с чем-либо, могла сказать: «Я считаю, что ты будешь большим актером». Но, будучи подростком, я отчетливо понимал, что не хочу идти по папиным стопам. Много было этих разговоров вокруг. «Ну ты, конечно, тоже будешь актером!» Почему? Так же, как мне в институте говорили: «Ты, конечно, у папы в театре будешь работать». Почему? Это были очень поверхностные суждения, которые меня всегда и раздражали, и обижали.

Классе в девятом или десятом, после очередной экспедиции в Карелию за ядовитыми змеями, я понял, что мне все-таки надо попробовать себя на пути актерства. То есть внешне я еще играл с самим собой в игру, что занимаюсь другой профессией, и даже стал поступать на биофак Ленинградского университета. Но внутренне я примеривался к театральному вузу, выступал на школьной сцене, и это меня убеждало, что стоит пробовать поступать в Щуку.