Я встаю, подхожу к окну.
Вид на город тот же, что и месяц назад.Но внутри всё другое.Она беременна.
Она беременна от моего отца.А я…
Я всё ещё хочу её.
И от этого – хуже всего.
Дверь приоткрывается без стука.
Тихо – как всегда у него.Я поднимаю голову.
Ржавый появляется в проеме, будто вырос из тени коридора.
Не спрашивает, можно ли войти.Просто заходит и закрывает за собой дверь.– Видок у тебя, сынок, – произносит он спокойно, но глаза цепкие, внимательные. – Как неделю по пустыне шёл.
– Нормально, – отвечаю. Голос хриплый, будто песком пересыпан.
Даже самому смешно.Он немного погодя кивает на стул:
– Сядь.
– Постою.
– Значит, стой, – пожимает плечами и подходит ближе. – Давай, выкладывай. Что там произошло?
Я стискиваю зубы. Лезть в это снова – как руками в кипяток.
Но молчать тоже невозможно. Оно давит изнутри.Ржавый смотрит выжидающе.
У него всегда так – пауза, в которую сам проваливаешься.Я выдыхаю.
– Она беременна.
Он не моргает. Только бровь чуть приподнимается.
– Так… – протягивает. – И?
– От него, – говорю.
Эти слова будто вырывают воздух из лёгких.
Снова. Как тогда, у реки.Ржавый медленно откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.
– Вот оно что… – тихо. Почти без эмоций, но я вижу: его тоже задело.
Молчим секунд десять.
Гул кондиционера кажется громче собственного сердца.– Ты злишься? – спрашивает он.
Я усмехаюсь. Криво, рвано.
– Я чувствую все сразу. Так, что внутри будто мясорубка.
Он качает головой:
– Нормально. Ты живой. Вот и чувствуешь.