Единственный выход — это пить, единственный выход — это писать, единственный выход — это потом прийти в себя и стереть все написанное, а потом снова пить и писать, только чтобы вновь прийти в себя и заново все стереть, а потом пить и писать, только чтобы успеть все сказать до того, как снова упадешь в море и исчезнешь… так пиш-ш-ш-ш-ш-ш-ши…
И я протянул свою руку…
Эннио Флаяно
Время убивать
Роман[10]
Перевод с итальянского Геннадия Федорова
Йоханнес, похоже, удовлетворился моим ответом и продолжил, как обычно, устало обстругивать жерди, поглядывая вокруг и развлекаясь разговорами с мулом. Только через несколько дней я оценил коварство его вопроса, а пока улыбался, глядя на старика, поглощенного своей нескончаемой работой; затем порылся в ранце, взял Библию и стал читать ее наугад. Прочел страницу из Притчей, пару страниц из Екклезиаста, затем еще несколько из Притчей. Читая, я понял, что библейские стихи родились из здешней жизни в гармонии с окружающим миром, с этими хижинами и бедной природой. И с пророком Йоханнесом без паствы, с молоком матери впитавшим истины библейских сентенций и не знавшим ни одной. Старик был мудрецом, даже не подозревая об этом. Он создал вокруг себя мирок и жил рядом со своими мертвыми, не пугаясь прихода ночи, даже ожидая ее теней, приводивших другие, милые его сердцу тени.
В том и была его сила, сила родства с дорогими мертвыми, возле которых он имел возможность коротать последние дни. Йоханнес возложил на себя эту ношу отнюдь не как епитимью, дабы заслужить место в раю, — он хотел пребывать в доброй компании. Ему казалось странным лишать селение его обитателей, вместе с которыми он пережил немало радостных дней. Двор хранил его воспоминания, и, просыпаясь по утрам, свой первый взгляд он обращал на могильный холмик. Днем подбирал скатившиеся с могилы булыги, подкладывал другие, позволял растениям пробиваться между камней и не тревожился, если мул их объедал. Строгим сторожем он не был.
Я думал о том, что потерял эту силу родства и уже не смог бы обрести ее, думал об унылых кладбищах наших городов, где мы хороним тех, у кого еще вчера были наши глаза и наши улыбки, мы делаем это в спешке, ибо они, ныне жалкая тленная материя, навсегда становятся чужими. Йоханнес поднимался с лежанки и, хотя мне никогда не доводилось видеть его молящимся, молился за своих мертвых. Доносившиеся из его хижины утренние бормотания были молитвами. Он часто садился на могильный холмик и там продолжал затачивать бесконечные жерди.
Не хотелось представлять последние дни Йоханнеса в этом пустынном селении, когда меня уже здесь не будет. Он умрет от недоедания, неспособный добыть себе пищу, а его непогребенным телом насытятся мыши. Эти мысли побуждали меня поторопиться с уходом, опередить предугаданный мною день. Через пять-шесть дней я уйду. Бедняга Йоханнес. Хотя, возможно, он уже пережил свою смерть.
Я, непрошенный гость среди этих покойников, уйду отсюда, будучи тоже покойником, разве что другим, страстно желающим пожить еще, поэтому селение, да и вся долина были против меня. Даже библейские стихи были против меня, они настойчиво и жестко обвиняли меня простыми словами, вдруг обретавшими свое истинное значение. Я был убийца, вор, недужный человек, пораженный гневом Господним, стремящийся к тщете. А также беглец, для Йоханнеса — враг, поэтому старик молчал и всем своим видом выказывал презрение. Он ждал, когда я наконец оставлю деревню, когда я раз и навсегда пойму, что мое присутствие оскорбляет его, деревья, хижины и мертвых. А если бы я остался надолго, глубинные чувства толкнули бы его сделать то, чего он сам боялся, — перерезать мне горло тем же ножом, которым он строгал жерди и резал траву. На миг забыв о должном уважении, о слове и примере почитаемых им офицеров, он прирежет меня, возможно, стоя на могиле, обратив лицо к Востоку. Я едва успею почувствовать у горла его руку с изъеденным ржавчиной железом. И ничего не будет стоить объяснение, что мне нужно жить, чтобы вернуться к Ней и еще раз увидеть ее залитую слезами улыбку. Йоханнеса не убедит такой сентиментальный довод.
“Ладно, — думал я, — он зарежет меня, и все мои беды исчезнут от одного удара. Но разве возможно, чтобы решивший отомстить Йоханнес не захотел сделать это по всем правилам искусства, следуя наставлениям окружающей природы? И с чего я решил, что старик неспособен на зло, что он — святой анахорет? Итальянское правительство, уж конечно, не просто так платит этому святому небольшую пенсию”.
Старик подошел, присел передо мной на корточки и почти дружеским голосом повторил:
— Где ты был?
Меня охватил гнев.
— Йоханнес, — сквозь зубы процедил я, — не забывай, кто я такой.
Старик медленно встал и издевательски небрежно сделал под козырек.
На окружавших хижину деревьях было очень много птиц. Их беспрестанный гомон не давал мне выспаться, под утро я проваливался в тяжелый полусон, из которого выходил вконец измотанный. Крупные, похожие на ворон, но более подвижные и менее мрачные птицы, видимо, склонные к общению, часто забирались ко мне в хижину, так что иногда приходилось выгонять их палкой: на крики они не обращали внимания. Это был единственный недостаток, со всех других точек зрения мое жилище было наилучшим. По ночам даже потягивал свежий ветерок. Хотя и пернатые были, в сущности, неплохой компанией. Когда меня, растянувшегося на полу, охватывало отчаяние и я всхлипами и слезами смывал свои печали, они возникали группками на пороге, поглядывая искоса, как куры, и приближались к моей лежанке. Я охотно принял бы их общество, если бы испускаемый ими дикий запах не вынуждал отказать им в приеме. Приходилось выгонять птиц и держать ранец закрытым, поскольку они умели ловко воровать.
Я спрашивал себя, было ли это смирением — бытие, заполненное пустым ожиданием и подсчетом дней, как бусин в четках, дней, которые нам не принадлежат, но которые мы должны прожить, поскольку нам кажется, что это лучше, чем ничто.
Уставившись в потолок, я часто рассматривал зловещую картинку над входом, повторяя про себя слова с картуша, проклинавшие меня с такой елейностью. У архангела было круглое глуповатое лицо, каким туземные художники неизменно награждают своих персонажей. Вместо того чтобы смотреть на пронзаемого дракона, архангел смотрел прямо перед собой, то есть на меня. С какого бы места я не созерцал эту работу, архангел буравил меня круглыми глазами. Ничего странного, но глаза невыносимо раздражали своей идиотской, сквозившей в них верой. Дракон (распухший крокодил) сложился под ударом копья, что вовсе не заботило архангела, увлеченного простейшей мыслью. А может, он ни о чем и не думал, заранее зная о своей победе и не испытывая от нее никакого удовлетворения. То была не борьба, а экзекуция, некий способ испытать прочность копья и удаль коня. “Для него все слишком легко, — думал я, — а ведь драконов не убивают ежедневно. Если это аллегория, то ладно. Но пусть попробует архангел поубивать невидимых драконов, кишащих в моей крови и в проклятых язвах. С этими мельчайшими драконами не справиться копьем, лишь время убивает их, причем вместе с тем, кто носит их в себе”.
В тот день меня снова охватило отчаяние по поводу уготованной мне судьбы. Глаза наполнились слезами, я уже был готов опять разрыдаться, когда сквозь свинцовые веки увидел приближающуюся по тропе тень. Двигаться я не мог, а может, и не хотел или был слишком усталым, чтобы пытаться. Под темным куполом деревьев тень едва виднелась.
— Добрый день, синьор лейтенант, — сказала тень, подойдя к ступеням. Я резко встал, а в дверном проеме вырос небольшой темный профиль на черном фоне листвы, — это был Элиас, который, выпятив грудь, приложил правую руку к козырьку и расплылся в своей самой широкой улыбке.
— Элиас, — пробормотал я. Моим первым желанием было обнять его, как вновь обретенного брата, но я сдержался, хотя был счастлив и не хотел этого скрывать. Суетясь вокруг мальчика, я стал донимать его вопросами, не давая времени ответить. Погрузившись в неожиданно теплый прием, Элиас недоверчиво, и даже удивленно, посматривал на меня, вероятно, гадая, как я оказался в селении. Эти мысли я прочел в его глазах, как только мы оказались во дворе. Мальчик избегал на меня смотреть, его смущал мой непотребный вид: давняя щетина, сорочка в лохмотьях и без знаков различия; галстук давным-давно забыт, головной убор потерян — наверное, съеден мулом службы снабжения.
А Элиас, напротив, был в хорошо подогнанной форме. На голове военная пилотка, на запястье — часы, знак материального преуспеяния. Я поинтересовался, как давно он видел контрабандиста.
— Мы встречались вчера, — был ответ.
— Но где, Элиас?
Мальчик махнул рукой в сторону гребня холма:
— Там. — И добавил, что все уже целую неделю находятся на вершине, в старом лагере. Значит, это и было с надеждой ожидаемое перемещение? “Чудеса противоречивых приказов”, — подумал я и улыбнулся, представив общее уныние.
— А ты сам при них?
Он с гордостью качнул головой в знак отрицания. Свободный и независимый, он странствовал за свой счет, начиная испытывать первую радость от единоличного заработка. Я на секунду позавидовал ему, а его уверенность уже состоявшегося мужчины даже расстроила меня. Теперь он почти гладко говорил по-итальянски, не оставляя глагол в инфинитиве, подмешивая слова из всех диалектов. Пока он рассказывал, Йоханнес пошарил в его вещмешке, что-то взял и спрятал в своей тоге, остальное небрежно перерыл, не тронув. Опустив вещмешок на землю, старик пошел к своей хижине.
Элиас остался стоять, даже не сняв куртку, хотя жара была невыносимая. Он стоял, как горожанин-родственник, который проездом оказался в родном поселке и с удивлением и беспокойством оглядывает места своей юности, желая поскорее вернуться в город, к новой повседневной жизни. Он не снял куртку специально, чтобы подчеркнуть, что пришел лишь с визитом вежливости, что скоро покинет нас, меня и Йоханнеса, как покидают старых родичей, слишком много помнящих о твоем детстве и ничего не знающих о настоящем, а посему на их неловкие вопросы не знаешь, что и ответить, будучи неуверенным, оставить ли их в неведении или опровергнуть их домыслы о тебе. Элиас пришел проведать старика, может, занести ему немного денег, хлеба и тот таинственный предмет, который Йоханнес поспешил спрятать в своей хижине. Сейчас он уйдет отсюда, довольный тем, что покидает эту безутешную, породившую его природу, которая теперь лишь внушает ему страх немедленного пленения. Он стоял со своим вещмешком, уже подыскивая прощальные слова перед уходом в сторону плоскогорья.
— Сигареты есть? — спросил я его.
[10] Окончание. Начало см. в “ИЛ”, 2023, № 5.