— Все равно расскажи!
Тогда мой собеседник сначала внимательно рассмотрел мое лицо, затем взглядом измерил мой рост, после чего взглянул на стакан чая, который я держал в руке и, наконец, спросил:
— Ты хочешь историю из реальной жизни или же тебе нужна сказка?
— Мне все равно.
— О взрослых или о детях?
— Все равно.
— Ладно. Расскажу тебе одну историю. Это будет реальная история о детях, поскольку ты все еще не совсем взрослый.
Когда я повстречал его впервые, мне не минуло еще и десяти лет. Он был очень смугл, большие черные глаза его смотрели на мир с каким-то особенным спокойствием, да и весь он словно светился умиротворением: умиротворенным был его взгляд, умиротворенным было выражение его лица, умиротворенными были и движения его тела, шел ли он, разговаривал или смеялся. Вообще-то, нет, неправда — я никогда не видел, чтобы он смеялся, — да, он улыбался, улыбкой его лицо светилось часто. Ничто не могло вывести этого человека из состояния спокойствия и уравновешенности — не знаю только, была ли это уравновешенность или что-то еще? Иногда я думал, что он глуповат или просто, как сказал о нем однажды мой отец, “человек с холодным сердцем”. Казалось, даже если бы под ним вдруг задрожала земля, он все равно остался бы таким же невозмутимым, словно именно он приказал земле затрястись.
Не знаю почему, но в нашем квартале все называли его Индиец. Был ли тому причиной цвет его кожи или же потому, что он работал в центре нашего города на каких-то индийцев? Вообще, как мне думается теперь, Индиец был просто родом с юга нашей страны, однако его мягкие длинные черные волосы, большие глаза, густые усы, белоснежные зубы, скрытые за полными губами, а также кожа оливкового цвета — все это, очевидно, наталкивало людей на мысль, что один из его родителей был, как говорится, нездешним. Мы же ничего не знали об этом человеке, кроме того, что он жил в комнате под самой крышей, что он работал с индийцами, обожал детей и часто рассказывал им всякие истории.
Одним воскресным днем мой отец, чтобы, как говорится, отвязаться от меня, послал меня к детям Индийца, чтобы я вместе с ними дождался его возвращения. Вернувшись, Индиец пообедал, потом расположился в тени у стены нашей мечети, а мы, дети, расселись полукругом, и Индиец начал рассказывать нам о приключениях Синдбада.
В тот день мне впервые в моей жизни довелось услышать истории Индийца, и именно с того дня я буквально в него влюбился. С тех пор каждое воскресенье после обеда я торопился к нему, зачарованный взглядом его больших темных глаз, загадочной улыбкой, тщательно причесанными волосами, щегольской одеждой и приключениями его Синдбада.
Тогда еще не было телевизора, футбол не увлекал нас так, как он увлекает сегодняшних детей, не знаю, возможно, даже и истории не увлекали бы нас, если бы не Индиец. Мы любили море, но Индиец стал для нас интересней моря, от которого он решительно и надолго отвлек своих маленьких слушателей.
Вам, конечно, хорошо знакомы истории о Синдбаде — так вот, Индиец рассказывал их совершенно по-особому, нет, не так, как это делают актеры, которые устраивают представления и изображают различных героев. Нет, он рассказывал свои истории всегда в спокойной манере, голос его был даже монотонным, особенностью же были частые прыжки. Да, да, рассказы Индийца представляли из себя череду подпрыгиваний, словно он был маленьким испуганным зверьком, — он вертелся на одном месте, поворачивался направо, налево, затем делал несколько прыжков и неожиданно останавливался, чтобы объяснить нам что-то, что, как он думал, могло быть для нас непонятным. Дав нам необходимое разъяснение, Индиец, все также улыбаясь, замолкал и обволакивал нас своим пристальным взглядом, словно измеряя им степень нашего внимания, затем вдруг снова подпрыгивал и снова продолжал рассказ.
Так, например, Индиец произносил: “И вот джинн съел Синдбада”. И замолкал. Но почему? Разве история уже закончилась? Вовсе нет — Индиец продолжил свой рассказ, объясняя, что этот джинн был внутри таким же огромным, как целый город, и Синдбад, проглоченный джинном, разгуливал по его внутренностям как путешественник и открывал удивительные уголки, наполненные всяческими чудесами и диковинками.
Или “И вот Синдбад съел гору”. И замолкал. Как? Неужели Синдбад превратился в джинна? И Индиец уже объясняет, что гора эта была сделана из разных сластей, и что все деревья, птицы и животные на этой горе были на самом деле из ванили и карамели, и что Синдбад провел целых семь лет, рассасывая эту вкусную гору, как леденец.
Ах, как же вкусно было то, что он нам рассказывал! Однако история, которую я вам рассказываю, это история самого Индийца, а не Синдбада.
Мне уже исполнилось семнадцать, когда я впервые встретил его за пределами нашего квартала, — я заметил его, прогуливаясь в центре города. Индиец сидел в кафе и пристально всматривался в проходящих мимо него по улице людей — так, словно бы собирался жадно выпить их. Я присел за столик неподалеку от Индийца и специально задержал на нем взгляд — он обернулся и, заметив меня, улыбнулся и жестом подозвал к себе. Я уселся рядом с ним, заказал себе кофе и, когда стал расспрашивать его о его жизни, Индиец снова улыбнулся своей загадочной улыбкой, медленно направил на меня свой толстый указательный палец и спросил:
— Тебе все еще нравятся истории?
Я ответил, что спросил его о его жизни, но Индиец только улыбнулся: “А в чем разница?”
Затем он молча посмотрел на свои блестящие туфли и продолжил:
— Рассказывают, что в старые времена один человек каждый раз после счастливо прожитого дня бросал в сосуд камешек. А когда его спросили, сколько лет он прожил на этом свете, то он перевернул сосуд и пересчитал камешки. Что же касается меня, то свой первый и последний камешек я бросил в сосуд тогда, когда повстречал Синдбада.
— То есть тогда, когда ты прочел “Тысячу и одну ночь”?
— Да нет же! Я повстречал Синдбада на самом деле. — И, взглянув на меня с улыбкой, продолжил: — Синдбад ведь не умер, он как Хидр[9] — живет вечно и во всех поколениях. Только Хидр несет нам знания, а Синдбад — истории.
— Хорошо, а как же ты его встретил?
— Я встретил его в баре. В то время я любил выпить, так что наша встреча произошла благодаря выпивке. Я обратил внимание, что он то и дело что-то писал на салфетке — всякий раз, сделав глоток, он тут же что-то записывал, потом складывал свою салфетку и убирал ее в карман. “Что ты все пишешь?” — спросил я его. “Описываю одно из своих путешествий”, — ответил Синдбад. “Возьми меня с собой путешествовать”, — попросил я, Синдбад ответил мне “Давай” и схватил меня за руку, вот так…
Индиец протянул свою руку к моей, мой стаканчик с кофе перевернулся, остывший кофе растекся по столу и почти добрался до меня. Я, однако, крепко держался за края своего сознания. Вот я борюсь с высокими черными шумными волнами, вот я беззвучно кричу, протягиваю руки, точнее, пытаюсь протянуть руки, которые наливаются вдруг свинцовой тяжестью. Между моей рукой и рукой Индийца, которая потянулась ко мне и вдруг замерла, словно замерзла, и теперь расстояние между нами было уже в тысячи километров, заполненное потоками воды, такими высокими, что даже покрыли пухлую смуглую руку Индийца. Затем водная толща пропала, и вместо нее я вижу сверкающие кончики пальцев, похожие на звезды. И я вдруг прихожу в себя, но рядом со мной уже никого нет.
Кафе опустело, стакан с кофе тоже был пустой, а мой давний приятель, который рассказывал мне историю про Индийца, пропал. Солнце стало наливаться желтизной, воздух — остывать, а выступивший на моем лбу пот вдруг стал холодным и тяжелым, как морская вода. Я вытащил из кармана платок, и неожиданно на землю упала какая-то бумажка, — я с изумлением понял, что это бумажная салфетка… неужели… Я разложил салфетку на столе и принялся читать:
…Напрягись и подпрыгни, никому ничего не говори, беги, спасайся… Мне нужно молчать? Но как? Мне нужно писать? Но как? Раствориться и исчезнуть? Но как? Они будут напрягаться, а я — прыгать… Что же ты не прыгаешь? Посмотри по сторонам, потом вниз, наверх и прыгай! Осторожней! Теперь снова посмотри вокруг себя и подпрыгни — это совсем просто, главное — не переставай наблюдать за ними, главное — опутай их своим взглядом. Я ведь тоже чувствую, как за мной следят, и поэтому я слежу за ними и странствую туда-сюда, сюда-туда, туда-сюда, и не нужно ничего — ни отчета, ни папки, ни карандаша, ни даже карандашного огрызка, просто туда-сюда, — смотри за ними. Выступи вперед, но не слишком выдавайся, прыгни, сядь, поднимись, снова выступи вперед…
И наконец я провалился в преисподнюю вместе со всеми — с тобой и с ними. И ты, они и я — все мы опустились на землю. Потрогай ее своими липкими пальцами, ощути ее — это смола. И вся земля это лишь смола, и земля сказала: “Смолой я стала”. И тогда я охватил голову руками и заплакал, и из моих глаз текла смола, так что образовалось смоляное озеро, снимай свою одежду — корабль на заре отплывает из Басры, поднимайся на него и плыви, а на горизонте уже видна Индия, она ждет тебя на том берегу, только протяни руку, однако Индия проглотит тебя, и ты исчезнешь… но почему? Как? Когда? Почему-у-у-у-у?
А, пусть расколется твое горло, пусть расколется, разлетится на тысячу осколков. Кто услышит тебя в этом хаосе?
[9] Хидр (также Аль-Хидр) — популярный мифологический персонаж в Исламе. Считается, что именно Хидр был наставником Мусы (Моисея). Таким образом, Хидр часто ассоциируется в мусульманской культуре со знаниями и мудростью. В суфизме, включая его магрибские ветви, Хидр считается бессмертным, встречи с Хидром нередко упоминаются известными членами различных суфийских орденов.