Иностранная литература, 2023 № 06: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ежемесячный литературно художественный журнал

ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА

[6] 2023

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Александр Дэшли

Теорема тишины

Роман

Перевод с английского и послесловие Даши Сиротинской

Во всей этой истории вы не найдете ни капли торжественности, хотя, будь у меня хотя бы вполовину такой скверный характер, как говорит Ланцелот, — она непременно была бы просто невыносимо патетической. Когда ты всем надоедаешь, о тебе тут же начинают выдумывать, что ты постарел и стал высокопарным, и наконец ты и сам готов в это поверить и сделаться капризным, неповоротливым и полуглухим. Для многих это искушение оказывается непосильным, но только не для меня.

Словом, я готов поклясться, что у меня нет привычки долго держать на кого-нибудь обиду, а между тем в последнее время мне часто думалось: почему бы ей и не появиться? Незадолго перед тем, как сбежать, они завели себе новую моду: им очень понравилось время от времени чем-нибудь мне досаждать; они едва умудрялись угнаться друг за другом, — до того это было весело. Они чуть ли не каждый день говорили мне, что я превратился в зануду, и, для того чтобы доказать это на деле, они путали местами мои ящики с инструментами, играли в мяч в Круглой комнате, которая была задумана вовсе не для этого, и в конце концов вырезали на перилах лестницы, ведущей в мою мансарду, какие-то паскудные каракули, — а ведь я запретил приближаться к этой лестнице, никто не смел лезть в мои комнаты, кроме Анни! Они готовы были без конца выкидывать всякие такие идиотские штуки, чтобы только поглядеть, до чего неостроумно я буду спускать им все это с рук. Профессор даже в одно прекрасное утро с дьявольским грохотом стащил по ступенькам вниз какое-то безобразное плетеное кресло с мохнатыми подлокотниками, поставил его на крыльце и говорит глубокомысленно:

— Знаете ли, коллега, с этим неказистым креслом связано для меня такое множество прекраснейших, светлых воспоминаний о днях беспечной юности! Помнится, я приобрел его на блошином рынке, которым славился наш старинный студенческий городок, — я был тогда еще молод, я работал над диссертацией и мечтал, как однажды, достигнув ученой степени, почета, быть может даже славы, покрою его пунцовым ковриком и усядусь вечерком на веранде выпить чаю с вареньем и послушать романсы… А теперь я с радостью дарю его вам в знак нашей дружбы, да и сидеть в нем куда больше пристало вам, чем мне…

Это он так хотел сказать, что я-то уже постарел и выжил из ума, а вот сам он в душе по-прежнему простодушный юноша. Стоит и поглядывает на меня — проверяет, соображаю ли я, к чему он все это клонит. Уж в одном-то он точно не ошибся: никакого почета и уж тем более славы не видать ему в жизни как своих ушей, а значит, и кресло ему ни к чему.

В этом-то самом кресле я теперь и сижу. Я укрыл его несколькими шалями, чтобы не кололись эти чертовы подлокотники, и поставил у окна в сад в библиотеке. Отсюда лучше всего слышно, что дом теперь пустой, потому я и просиживаю здесь целыми часами. Меня, конечно, можно обвинять в черствости — пожалуйста, обвиняйте сколько душе угодно, а я все равно никак не нарадуюсь, что все они наконец-то оставили меня в покое. Не знаю, кто у них там первый это придумал — выводить меня из себя, — но вот тут этот кто-то ох как просчитался! С чего они вообще взяли, что могут меня обидеть? С чего, спрашиваю я?.. Им это ни капельки не по зубам. Их сюда вообще никто не звал. И рассказываю я все это тоже не для того, чтобы лишний раз о них поговорить и разом выложить вам все их мерзкие секретишки, а для того, чтобы объяснить, с чего все началось. Это и есть самое главное, дальше можно, в общем-то, и заканчивать разговор.

Началось все с того, что я решил построить себе в лесу дом. Вы, конечно, сразу начнете плести всякую ахинею насчет моей старомодности, — но вам легко говорить, вы ведь наверняка ни черта не смыслите в том, что такое лес. Вообще-то говоря, рано или поздно все в жизни упирается в то, понимаете вы в этом деле хоть что-то или нет. Так что давайте уж мы с вами прямо сейчас договоримся, что если вы даже и в голову себе никогда не забирали эти вопросы, а просто посиживали себе у ствола какой-нибудь сосны, попивали в свое удовольствие кофе из термоса и закусывали сушеными ананасами, то вы проваливаете прямо с этой самой страницы и не докучаете мне своим бестолковым присутствием. И чем больше вас таких будет, тем лучше. Ананасы — тоже недурно, я сам с них начинал, но не век же оставаться младенцем.

Дом в лесу! Вы даже себе не представляете, какой становится жизнь, если однажды вы решаете совершенно точно, что у вас будет это чудо, в два или даже в три этажа, крепко-накрепко проплетенное легкими изящными лестницами, так, чтобы никто не посмел сказать, что эту мечту может отнять у вас одно дуновение осеннего ветра, развеять, как дым от костра. Сначала вы представляете себе его весь, вы даже наверняка рисуете его где-нибудь в блокноте, если умеете рисовать. Вы зажмуриваетесь и думаете о нем с очарованным замиранием сердца, со сладостным предвкушением разгадки, как человек, который вырезает из бумаги снежинку и которому не терпится ее развернуть. Потом вы начинаете разбирать его на этажи, на окна и двери, на стены и ступеньки, на доски. Каждой доске выдумываете запах, цвет, узор, предназначение. Каждая доска должна попасть на свое место, у нее должна быть правильная длина и толщина, она должна быть аккуратной и гладкой, не то однажды вы невзначай насажаете заноз и сделаетесь раздражительны на целый день.

Как мне это было необходимо, — знать, что однажды я буду возвращаться с прогулки, на ходу отряхивая с одежды еловые иголки и муравьев, буду подниматься по крутому берегу какой-нибудь реки и, оглядываясь, видеть сквозь черные еловые силуэты ее замысловатый темно-золотой изгиб, буду совершенно один на свете, как усталый рыцарь, и в складках моего плаща будут странствовать подслеповатые осенние пауки — и вот тропинка приведет меня к моему дому, с цветными стеклышками в окнах, с теплыми комнатами, такими, каких только пожелает моя душа. Стоит только взяться покрепче за перила на крыльце — и вот ты уже внутри, и светлые деревянные стены почти прозрачные, так что можно сразу, всем своим существом почувствовать, как к тебе сходятся его чистосердечные архитектурные линии, как ветви к стволу дерева, освещенного поздним солнцем. И ни одна беда тебе не страшна, если только ты дотянулся рукой до этих перил.

И ты живешь в нем, незаметный и тихий, гремишь бестолково своими кастрюлями и лейками, и лес вокруг привыкает к тому, что ты стучишь где-то у него внутри, как самая обычная белка или крот, и начинает прятать тебя, так же, как их, в тишину, в запах; крыльцо твое вечно засыпано сосновыми иголками и высохшей волчьей ягодой, а в окна видно, как деревья величаво передают друг другу корону солнца, без споров, без тоски и без зависти, благороднее всех земных королей, и каждое из них царствует всего четверть часа, серебряное, пронизанное солнцем насквозь, такое великолепное, что ни одна мшинка во всем лесу не пожелает оспаривать это вековечное царствование. И ты сам, подобно всему, что только населяет лес, глядишь в окно на эту неземную ель или сосну с какой-то древней влюбленностью, даже сам толком не понимая — почему.

Я решил, что в каждой комнате будет лампа, совершенно особенная, не похожая на остальные, и в подвале я повешу несколько полок для запасных ламп — с абажурами из цветного стекла, из металла, из бархатистой бумаги, из пожелтевшего кружева, или вовсе без абажуров. От лампы в доме зависит почти все, как в лесу — от солнца. А полки я хотел сколотить из еловых досок — самых пахучих, в серебристой смоле, из-за которой всегда кажется, что у черных елей с их ночными дремучими ветвями звездная светлая кровь. Доски будут еще влажные, когда из них будут получаться полки и ступеньки, двери и книжные шкафы, столы и ставни… И я не посажу ни одной занозы, но руки потом еще несколько дней будут немножко липкими.

Да, я тогда совсем ничего не боялся. Я сидел на теплой и мягкой хвойной земле на краю лесного оврага, где решил начать строить, и просто пьянел от всех этих мыслей, загадок, головокружительных, залитых светом чертежей, нигде не существовавших, кроме моего воображения, но таких объемных и настоящих, как будто дом всегда стоял здесь, исполненный тонкости линий и всего своего оленьего благородства, и мне просто было позволено до конца вникнуть в замысел выбранного мной места. Их было так много, предстоящих мне строительных хитростей, комнат, предметов мебели, украшений, направлений ветра и сторон света, что я путался в них и радовался этой путанице, как ребенок, который с головы до ног вымазался в краске. Я был очень молод. Мне не терпелось начать.

Пока я работал, я жил в небольшой беседке, которую сложил на скорую руку в первый же день, спеша сделать это до захода солнца. Я повесил умывальник на голубоватый ствол дуба-подростка, тонкая кожица которого была вся усыпана звездочками начавшей проступать взрослой коры. Все они, когда еще юны и шелковисто льнут к рукам, покрыты этой звездной геральдикой, — ведь нужно выбирать, в какую из бесчисленных небесных высей влюбиться, чтобы было до чего тянуться, ради чего расти. Теперь это уже совсем взрослый дуб, и кора его погрубела и приобрела королевский золотистый оттенок, и он отбрасывает на мою восточную стену свой монарший силуэт. Но тогда на нем висел умывальник, и у корней была вечная мыльная сырость, а по теплым доскам и бревнам бесшумно скользили беспечные ящерицы, пока я отдыхал после обеда у костра. По ночам, когда я сидел на ступеньках, и лес вокруг был жуток, как открытый космос, я видел, как над темными елями летает, засветив дрожащие огни, дельтапланерист-любитель откуда-то с наружной стороны леса. Мою беседку, словно лодку, начинал качать туман, сиреневый и сбивающий с толку, как сон, и из-за этого меня не замечал сверху его трескучий дельтаплан, пронзительно-золотой среди темноты. Мне и не хотелось быть замеченным. Мне никогда этого не хотелось. Если я выходил из беседки в лес, туман доходил мне до груди; я заглядывал в овраг и видел, что по нему течет бесшумная река, и под утро все было так неподвижно, как будто выпал снег, и аист, почти незримый, садился на ясеневую ветку и, выгибая прекрасную шею, чистил перья хрустальным клювом.

Шум, с которым прорастал в землю мой дом, отпугнул на время и туман, и аистов, но потом, когда его корни сплелись глубоко в лесной почве с корнями дубов и сосен, и стук молотка повторился эхом до самых окраин леса, лес вернулся ко мне, и это стало мне ясно, когда я начал просыпаться на рассвете от птичьих шорохов под крышей, когда при взгляде в окно мне начало казаться, что я смотрю внутрь, а не наружу. И у меня было много, много времени на размышления, на наблюдение и на то, чтобы в конце концов довести до конца мою работу, мое трудоемкое волшебство. Однажды мой дом действительно возвысился надо мной, такой, каким он и должен был стать, со всеми своими балкончиками и чердачными окошками, до которых тогда еще только-только дотягивались ветви молодых осин. Мне оставалось только подняться наверх, поздороваться с каждой комнатой и в каждой зажечь свет, — и он бы ожил на моих глазах.

Вот, думаете вы. Вот и вылезла наконец его глупая старческая сопливость, о которой нас предупреждали заранее, пойдемте-ка отсюда подобру-поздорову. Пожалуйста, прошу вас, ведь разве могу я объяснить вам, что где бы я ни был, всегда, всегда за мои рукава цеплялись эти звериные, эти благоухающие еловые иголки! У меня просто не было выбора! Вам невдомек, как крепко мне обжигало уши еловым морозом только из-за того, что они всегда слышали тишину сквозь весь грохот на свете. Они даже краснели от этого холода, а вы воображали, будто это от того, что я вечно вам вру. Так оно и было. Я не любил вас. Я хотел, чтобы вы ушли. Я был счастлив без вас.

Но однажды как-то само собой получилось так, что они начали появляться в моем доме — один за другим, один за другим, — и теперь я даже не уверен в том, что помню, как и когда это началось.

По-моему, тогда была зима, и я сидел на скамейке перед домом, попивая дымящийся кофе из крышечки от термоса и размышляя о том, удастся ли мне весной вырастить рядом с крыльцом белые колокольчики. В лесу почва очень мягкая и сыпучая, в ней все смешивается: опавшие листья, хвоя, шелуха от шишек. У нее чудесный аромат, но вырастить на ней что-нибудь очень трудно, не говоря уж о том, что садовым цветам требуется много солнечного света. И все же мне всегда хотелось разбить рядом с домом садик, пусть маленький и даже не особенно яркий. К тому времени мне уже удалось посадить и подрастить несколько горбатеньких яблонь.

Пока я мечтал о том, как выращу под окнами круглой комнаты неприхотливые высокие лилейники, термос растопил в ледяной корке, покрывшей скамейку за ночь, аккуратные кружочки с прозрачными краями.

Зимой солнце в лесу особенное, из-за него как будто просвечивает сквозь воздух душа каждого дерева, и смотреть даже как-то неловко — настолько беззащитно прозрачен зимний лес. Все видишь: как дрогнула ветка, когда сорвалась вниз одинокая зимняя птица, как с ветки посыпался тающими искрами в луче сухой снег, как до самого острого кончика бесшумно наливается светом каждая сосновая иголка на головокружительной высоте.

Я встал со скамейки и начал бродить вокруг дома. Летом в нем бывают распахнуты все окна и двери, и по деревянному полу гуляет травяной сквозняк, пахнет крапивой, одуванчиками, осокой — все вперемешку, позвякивают колокольчики, подвешенные к потолку, и тяжелые нити бус в дверных проемах, и я просыпаюсь на поздней заре, как будто я поэт или художник и у меня есть на это право, когда между оконными стеклами уже полно солнца, пыли и заблудившихся бабочек, а птицы солнечных лучей давно пробудились и начали петь в драгоценных клетках сосновых ветвей. Тогда я долго лежу в кровати и смотрю на то, как колышутся на ветру старенькие шторы из кружева чайного цвета, и я чувствую, насколько полон мой дом мною одним. Но теперь, зимой, я сумел посмотреть на него глазами леса, как будто и не жил в нем никогда. Как будто и вовсе необитаем мой удивительный дом.

И тут я увидел перед собой Профессора.

Он стоял на заснеженной тропинке и любезно мне улыбался. На нем было темно-зеленое городское пальто, на рукавах которого таял мелкий снег, и в руках он держал чемоданчик из красной кожи, растрескавшейся на уголках.

— Добрый день, — вежливо сказал он. — Прошу вас простить меня за то, что отвлекаю вас от ваших благородных занятий, но не вы ли сдаете комнаты? Если моя прямолинейность кажется вам дерзкой и неуместной, извините меня за нее и, прошу, не отвечайте!

Профессор всегда изъяснялся именно в таких выражениях, и поначалу это вызывало у меня искреннее сочувствие.

— Вы молчите? — огорченно заметил он. — Но если причиной ваших колебаний является отсутствие, скажем, гостевой книги, то я как раз купил для вас по пути новую. Только взгляните: она с золотым тиснением, и на каждой странице есть прекрасные широкие поля!

Я взял протянутую мне тяжелую гостевую книгу и раскрыл. Поля и вправду были просторные. В свободное от работы время я мог бы рисовать на них карандашом колокольчики и мышиный горошек, а потом заштриховывать, чуть наклонив карандаш сначала в одну сторону, потом в другую, — чтобы получалось красиво, ромбиком. Можно было бы даже разыскать на чердаке цветные карандаши. Ведь в моем доме есть все, чего бы я ни пожелал, потому что это мой дом, да! — только мой и ничей больше. Никому, кроме меня, не под силу найти в нем даже самую пустячную мелочь, никому не под силу сосчитать ступеньки на его лестницах, комнаты — на его этажах. Ах, что за мысль: я здесь хозяин! Я! Я так разволновался, что чуть было совсем не позабыл о Профессоре. Но он по-прежнему стоял передо мной, улыбался, а за его спиной виднелась тоненькая цепочка следов, таких легких и аккуратных, как будто их оставило какое-нибудь лесное животное.