И я поднялся к себе, а на следующее утро Лидии в моем доме уже не было. Цветы она и вправду поставила в банку из-под маринованного крыжовника, и я нашел их на столе в Круглой комнате, когда спустился, чтобы сварить себе кофе. Я посмотрел на них и подумал: теперь они засохнут и будут украшать эту комнату многие годы, совсем как я того и хотел.
Дом был пуст. Наконец-то дом был пуст! Я выгнал из своего дома Анни и чувствовал, как меня опьяняет осознание победы. Пустой дом казался мне праздником, новым годом, днем рождения, каким-то особенным, безраздельно моим собственным торжеством, которое никогда не кончится, но которое все равно так хочется продлить, растянуть, как в детстве. Поэтому я оставил его и отправился к реке взглянуть на осень; я хотел позже вернуться в пустой дом и войти в него триумфатором. Я словно сам себе приготовил подарок!
Я вошел в осоку по пояс, как олень, пришедший на водопой, и позволил себе слиться с ее шелестом, меня даже немного знобило — это и был мой шелест в ответ. Я надкусил яблоко, но есть мне его не захотелось; я бросил огрызок в воду, и он неподвижно лег среди кувшинок и водорослей, накрытых прозрачной ладонью течения и превративших поверхность реки в рисунок, который ничего не значил, который искажал отражение птицы с печальным голосом, летевшей в какую-то совсем уж дикую синюю глушь.
Лес вокруг меня превратился в сплошной теплый поток. Вода сносила солнце вниз по нагретому шелковистому дну. По воздуху задумчиво плыли сверкающие длинные паутины, страшный терновник цеплялся за мои рукава шипами из чистого золота. Я пробирался домой нехоженым склоном, взбирался на вершину обрыва против течения корней и веток, руками разводя воздух, и земля осыпалась у меня под ногами. Наконец я увидел свой дом, будто бы в первый раз, — и он оказался точно таким, каким я его замышлял.
Я поднялся до середины лестницы на второй этаж и вслушался в эхо, поселившееся в комнатах Профессора и Ланцелота, Круглой комнате и комнате Лидии, и, конечно, в комнате Анни. Я думал о тех временах, когда перестану связывать их с именами, когда совсем привыкну к Анниной липе за домом и, может быть, перевешу на нее качели — ей-то ничего, не переломится. Вот-вот пойдут грибы и придет пора делать настойку из черноплодки; за черноплодкой можно будет сходить в поселок, только перед тем немножко подправить мост. Нарвать ее побольше, уж больно она вкусная в этом году из-за долгих дождей, будто бы марципановая. Вот-вот похолодает и пропадут мухи и комары. И вдруг я почему-то вспомнил, как ворчал все летние вечера напролет в ответ на ворчание ночного комара, который, как раз когда я брался за чтение, так любил засесть в тепло освещенную складку шторы над моим креслом, прямо у меня над плечом, и выводить меня из себя своей мерзкой трескотней. Я вспомнил наше раздражительное вечное соседство и вдруг подумал: как же зимой я обойдусь без этого противного брюзжащего книгочея, ведь я в этом году даже не наворчался на него всласть. Мысль об этом злосчастном комаре как-то сбила меня с толку, и я ощутил такую усталость, что даже, придерживаясь за перила, присел на ступеньку. Я смотрел на первый этаж своего дома сверху вниз, как в колодец, и все предметы от этого казались какими-то необыкновенными. У меня ужасно разнылись ноги, и я решил, что это начинается ревматизм.
С тех пор с ногами у меня стало чуть-чуть хуже, но я не унываю, хоть мост не поправил и за черноплодкой не ходил, только слушал, как за лесом, в поселке, сторожевые собаки лают как будто вальсом. Что бы сказал Профессор на такой вальс, не знаю. Может быть, и станцевал бы, с Лидией на пару. Он говорил мне не раз:
— Если слышите музыку, коллега, не сомневайтесь — начинайте танцевать, а там видно будет. Откуда вам знать, может быть, это последняя музыка в вашей жизни.
Книга гостей куда-то задевалась, ошейник и поводок пса до сих пор висят за дверью на вешалке, и я все никак не соберусь их выбросить; наступила глубокая осень. Я принялся было мастерить для Лидии шахматы из дерева — я ей вроде как обещал, — но потом сообразил, что понятия не имею, куда их посылать, да и вообще, какая теперь разница. Бросил и это. Рассказывать мне вам, к счастью, наконец-то не о чем, и я от всей души надеюсь, что так больше ничего и не подвернется. Более того, я уверен, что так оно и будет, — потому что это мой дом, мой и ничей больше. С меня вполне довольно.
Как я уже говорил, я сижу у окна в сад в библиотеке и слушаю тиканье часов. Во всем доме не скрипит ни одна дверь, ни одна половица, но это только потому, что стих ветер. По ночам мне иногда слышится сквозь сон, что на четвертом этаже кто-то ходит, но я бормочу сам себе:
— Да перестань ты уже, самоделкин, у тебя нет четвертого этажа, в твоем доме всего три этажа, — и снова засыпаю превосходным крепким сном.
Мой дом почти позабыл, что такое молчание, и понадобится много времени для того, чтобы он научился ему снова. Я поджидаю первый снег, потому что на свете нет ничего более важного, чем день, когда выпадает первый снег. Я поджидаю его и наблюдаю за тем, как дельтаплан в своем огнистом оперении, наверное, в последний раз в этом году поднимается над дальними елями.
Александр Дэшли — одна из самых парадоксальных литературных фигур, с которыми мне приходилось иметь дело. Опубликовавший всего-то несколько десятков стихов в не самых крупных литературных журналах Ирландии и Англии, он никогда не был особенно заметен; в течение жизни его воспринимали в первую очередь как поэта, причем не первой руки, и роман "Теорема тишины" почти не привлек к себе внимания критики и публики. Удивляться тут особенно нечему: во второй половине XX века, когда Ирландия переживала очередной драматический этап своей истории, эскапистские стихи "про природу" и странный, полуфантастический роман, в котором, кажется, и вовсе не осталось места для осмысления реального опыта реальных людей, могли казаться только чудачеством слабовольного человека, а в худшем случае — вредным прекраснодушием. Дэшли прожил, в общем-то, тихую, непримечательную жизнь (если не считать "русского эпизода" его биографии, о котором ниже) в домике под Дублином и умер, не дождавшись 70-летия, уже практически забытым.
Стихотворное его наследие, может быть, того и стоило — но самым неожиданным образом его роман сейчас, в веке XXI, на мой взгляд, становится не просто образчиком захватывающей дух пейзажной прозы (да, всем, кто еще со школьных времен, с набивших оскомину тургеневских рассветов и закатов из "Записок охотника" терпеть не может в книгах пресловутых "описаний", с Дэшли придется туго, — а скорее всего, роман просто будет отложен после первых же нескольких страниц). Нет, дело тут не только в веточках, листочках и снеге, похожем на рассыпанный бисер. Я убеждена, что в наше время этот текст обретает подлинную актуальность.
Я наткнулась на него, как водится, совершенно случайно, еще в 2017 году, во время своих студенческих изысканий в библиотеках. Не скрою, сама я к "описаниям" как раз дышу неровно, так что мне, чтобы обратить на роман внимание, и веточек с листочками хватило бы за глаза. Мне понравилось название — плосковатое, и все-таки по-своему интригующее; я погрузилась в текст, перевела его и даже публиковала в сети этот свой перевод, очень сырой в то время и неумелый. И вот спустя шесть лет я все так же мысленно возвращаюсь к "Теореме тишины" и раздумываю над природой этого словно бы совершенно оторванного от действительности текста. Ну посудите сами: какой-то лес, какой-то дом, в нем люди, у которых даже имен толком нет, этих людей связывают причудливые отношения, в которых больше недосказанности, чем конкретики. Чуть ли не все здесь приходится додумывать самому — что, например, за необъяснимая болезненность в том, как злобно то и дело прохаживается Ланцелот по адресу Лидии? Что это — авторский перегиб или спрятанная в подтекст "современная версия" сюжета о рыцаре и прекрасной даме? Что за отношения связывают ту же Лидию и Профессора? Сколько тут любовных линий? Кто-то скажет одна, а кто-то — все пять. Слишком все расплывчато, слишком акварельно. И только "веточки-листочки" и дом — вот это объемное, настоящее, дорисованное. Как будто нашему Дэшли было бы лучше не заниматься литературой, а податься в агенты по продаже недвижимости.
Все это было бы справедливо, если бы не та особенность романа, которая позволяет называть его полуфантастическим. "Теорема тишины" относится к тому типу текстов, которые всегда особенно меня интересовали, — текстов, в основу которых положено некое умозрительное допущение. Более или менее они определимы посредством современного представления о жанре притчи. Вообразим, что будет, если человек превратится в жука; вообразим, что будет, если другой человек начнет гоняться по всему свету за каким-то полуреальным белым китом; вообразим, что будет, если кто-то начнет говорить "я бы предпочел отказаться" в ответ на любые предложения и просьбы. И у Дэшли: вообразим, что будет, если бытовое, в общем-то, представление о том, что "каждый живет в своем мире", станет реальностью, условием существования героев внутри конкретного текста. Как обычно и бывает в подобных случаях, вот это залихватское авторское "а почему бы не попробовать" приносит поразительные плоды. Мы получаем не такую-то историю про таких-то людей, а некую универсальную схему — в данном случае взаимоотношений человека со своим внутренним миром. Когда этот внутренний мир явлен в конкретном образе — в данном случае места, в котором пребывает, "находится" тот или иной персонаж, — драматизм этих отношений и таящиеся в них опасности становятся видимыми. Потому и кажутся такими "выпуклыми", вещественными описания леса и дома. Они — вывернутый в "наружность" внутренний мир Хозяина, и именно с ними на самом деле он ведет диалог. Обитатели его дома и отношения с ними — на фоне этого диалога для него нечто призрачное, докучливое, непонятное. В этом и заключается трагедия типа, описанного Дэшли: глубина, красота, гармония, которые человек способен обрести в самом себе, в конечном итоге приводят его к тому, чтобы полностью отказаться от внешнего мира, порвать связи с теми, кто его любит, — и, что самое пугающее, с теми, кого любит он сам.
Вот в чем суть этой теоремы. Как говорится на уроках геометрии, "что и требовалось доказать".
Думаю, теперь вы понимаете, почему я считаю, что актуальность этого текста особенно возросла именно сейчас. Современная жизнь складывается так, что страх привязанности все чаще одерживает верх над страхом одиночества, и все больше людей делают тот же выбор, что и Хозяин из романа Дэшли — выбор в пользу тишины. Я не буду пускаться в надоевшие всем рассуждения об "атомизации общества" и выносить приговоры — мол, то хорошо, а это плохо. Я хочу только сказать, что современному человеку "Теорема тишины", может быть, будет более понятна, чем многим современникам Дэшли. И не исключено, что грусть, пронизывающая этот роман, сегодня окажется созвучна очень многим, — а значит, это уже не совсем одиночество.
В сверхотвлеченном пространстве романа обращают на себя внимание то и дело мелькающие отсылки к русской жизни — и в тексте ирландского писателя это не может не удивлять. То на противоположном берегу обнаруживается совершенно типичный подмосковный "дачный поселок", то Профессор, сидя, на скамеечке, пьет свою любимую ряженку. Все это объяснимо, если знать, что в 70-е годы Дэшли провел в России несколько лет. Однажды в литературной компании он познакомился с советской переводчицей-синхронисткой Людмилой Зайченко — у них начался роман, и Дэшли последовал за ней в Россию. На столь узнаваемых в "Теореме тишины" подмосковных дачах он провел много времени и очень полюбил этот загородный русский быт — с соленьями, сушеными яблоками, калошами, сваленными на крыльце. Он как поэт находил во всем этом особенную прелесть — и потом перенес ее в свой роман именно для того, чтобы дополнительно отдалить его от привычного, реалистического мира. То, что для нас — знакомое и обыденное, для него стало своего рода сказочными декорациями, которые позволили ему сделать пространство "Теоремы тишины" подчеркнуто условным, постановочным. Стоит ли говорить, что в связи с этим русский читатель роман прочтет совершенно не так, как всякий другой: "постановочность", быть может, он не особенно уловит, — зато атмосферу прочувствует точнее, чем мог бы желать даже сам автор.
Вот таким странным путем — спустя тридцать пять лет, волей обстоятельств найденная в старой подшивке, из далекой Ирландии — возвращается в Россию во многом ею и вдохновленная "Теорема тишины". И мне кажется, что в этот раз нам стоит к этой тишине — прислушаться.
Аделия Праду
Стихи
Перевод с португальского и вступление Варвары Махортовой
Великий французский художник Анри Матисс стремился к тому, чтобы на его картинах цвета пели, чтобы они были самодостаточны. Самостоятельную ценность цвет приобретает и в поэзии бразильской писательницы Аделии Праду (р. 1935). Так происходит, например, в стихотворении "Сон", героине которого снится не что иное, как нежно-голубой цвет. Подбирая ему название, Аделия Праду внимательно прислушивается к словам: сначала к португальскому "azul"[1], потом — к английскому "blue". И выбирает то, звучание которого, как ей видится, лучше всего соответствует восприятию цвета, точнее, его оттенка. В других ее стихотворениях цвета в большей мере связаны с предметами. Это желтая лента дороги, голубое небо или ярко оранжевые апельсины, которые неизменно напоминают поэтессе о спокойных воскресных днях в ее родном городке Дивинополисе[2]. Поэзия Аделии Праду неотделима от действительности, и даже, казалось бы, самые заурядные ситуации, такие как приготовление рыбы, в ее стихотворениях приобретают нечто возвышенное. Кроме того, весь мир и все, что в нем существует: от хрупкой бабочки до величественных гор, озаренных солнцем, поэтесса воспринимает как результат Божественного творения. Светлая печаль и ирония, любовь к жизни и глубокое религиозное чувство — все это объединено в ее поэзии.
Аделия Праду начала писать стихи в четырнадцать лет, однако первую книгу "Bagagem" ("Багаж") опубликовала в сорок. Книга была издана при поддержке выдающегося бразильского поэта Карлуса Друмона ди Андради (1902–1987). Большинство стихотворений нашей подборки взято из этой книги. В настоящее время Аделия Праду — автор десяти поэтических сборников, а также нескольких романов, сборников рассказов и книг для детей. Ее произведения переведены на английский, итальянский, испанский, немецкий, французский, польский и китайский языки. Насколько нам известно, на русском стихи Аделии Праду публикуются впервые.
Ахмед Бузфур
Рассказы
Перевод с арабского и вступление Сарали Гинцбург
Ахмед Бузфур — известный марокканский писатель, чьи произведения переведены на несколько европейских языков, признанный в стране мастер короткого рассказа, чурающийся, однако, высоких официальных наград. Так, в 2002 году Ахмеду Бузфуру присудили национальную литературную премию Королевства Марокко, но писатель отказался принять ее и объяснил свой отказ тем, что не может принять награду от правительства, которое делает все для того, чтобы подточить основы многовековой культуры своей страны.
Будущий писатель родился на северо-востоке королевства в городе Таза. Литературные вкусы его складывались под воздействием довольно необычных, в нашем западном контексте, влияний. Так, в детстве Ахмед Бузфур посещал кораническую школу, где и приобрел первые навыки чтения и письма. Период обучения чтению Корана совпал с детским увлечением народными сказками и песнями, любовь к которым Бузфур пронес через всю жизнь. В 60-е годы Бузфур переезжает в Фес, поступает в Аль-Карауин — старейший в мире университет (основан в 859 году) и начинает изучать классический арабский язык и богословские науки. Затем следует увлечение политикой, в результате чего молодой человек оказывается приговорен к трем месяцам тюремного заключения. Отсидев положенные месяцы, Бузфур перебирается в Рабат и в 1972 году поступает на филологический факультет местного университета. Спустя короткое время он переводится на такой же факультет в университете Касабланки и успешно заканчивает его в 1977 году по специальности арабская литература. Долгие годы писатель преподает в обоих университетах классическую арабскую литературу, а также классическую и современную литературу Марокко. В 1989 году Бузфур защищает в Университете Рабата докторскую диссертацию, посвященную жизни и творчеству Тааббаты Шаррана, известного доисламского поэта, жившего в VI–VII веках.
Несмотря на профессиональный интерес к арабской литературе, Бузфур хорошо знаком и с литературой западной — его рассказы часто содержат прямые отсылки к произведениям как западноевропейских, так и русских и советских авторов. У писателя даже есть рассказ под названием "Наташа", в котором он передает ощущения, испытанные им при соприкосновении с русской/советской литературой и кинематографом (сборник "Истории Синдбада").
[1] Португальское слово “azul” (синий и голубой) пришло из арабского языка. В переводе стихотворения “Сон” в качестве эквивалента нами предложено слово “лазурь”, также имеющее арабское происхождение.
[2] Дивинополис — небольшой город в штате Минас-Жерайс, на северо-востоке Бразилии.