— Вот тебе! — крикнул я.
После этого, немного успокоившись, я подобрал жестянку и поднялся в деревню, где меня снова охватила тоска. Однако бесполезно было ждать Элиаса на гребне, и, вернувшись в круглую хижину, я стал заряжать пистолет. У меня оставалась только одна обойма. Впрочем, вряд ли когда придется пустить ее в ход, говорил я себе.
В тот день птицы робко входили в мою хижину, а при первом крике выскакивали, не заставляя повторять. Я плюнул на спину одной из птиц, смотревшей на меня; задрав лапу и склонив голову набок, она с клекотом взлетела и, не найдя выход, скрылась в соломенной кровле. “Они научились узнавать меня”, — подумал я. Беда в том, что туземцы охотой не занимаются, а птицы приобретают достойные сожаления привычки и считают, что все должны терпеть их фамильярность.
— Я еще не умер! — крикнул я. — И кто знает, не удастся ли мне съесть вас раньше!
Этим криком я пытался успокоить себя. Птица нашла выход и уронила что-то, конечно же, украденное из ранца — кусок железа, гайку. Ранец нельзя было оставлять открытым ни на минуту. Подобрав гайку, я вспомнил о майоре. Он пожелал мне приятного пребывания на природе. И в этой игре в гайку он выиграл. Однако мое пребывание на природе подходило к концу, и я хвалил себя за благоразумие.
Я несколько раз швырнул гайку на землю, изображая игру в кости и громко называя очки.
— В итоге выиграю я, синьор майор, — заключил я со смехом. Но погрустнел, вспомнив, что после возвращения в Италию меня ждет не один судебный процесс. Множество процессов и госпиталь. А придет ли Она проведать меня? Принесет ли книги, апельсины, табак? И всякий ли раз будет искать предлог уйти пораньше? Или не придет вовсе? В общем, одно одиночество стоит другого. Вместо птичьего клекота придется слушать ворчание соседей по палате. Вместо Йоханнеса я получу такого же неумолимого доктора. Вместо Элиаса, который ошибается на четыре дня или месяца, — фельдшера, который не слышит звона колокольчика. Вместо архангела — священника, рекламирующего райские радости. А вместо плеска реки — грохот трамвайной линии.
Я вконец расстроился. Мое обоняние вновь уловило милые ароматы цикламенов — почти неуловимое, прерывистое благоухание. Но чем старательнее я принюхивался, тем больше убеждался, что мысль о цикламенах подсказана фантазией. “Может, запах исходит от деревьев”, — подумал я. Но деревья возле хижины не цвели, безразличные к любым проявлениям весны, да и птицы вряд ли бы приветствовали их цветение. В моем полусне запах был более настойчивым, но постепенно исчезал по мере того, как тяжелели веки, и снова возникало подозрение о запахе увядшего цикламена, одном старом цветке цикламена, увядшего в букете. “Неудивительно, что воображение меня обманывает, — я устал до смерти, от слабости стал чувствителен к любым запахам этого селения. Во мне просыпается звериное чутье”. Я рассмеялся. “Может, со временем буду выть на луну и слышать кротовьи вздохи в двух километрах отсюда”. Однако мне не удавалось объяснить себе, почему я упрямо присваивал этому запаху аромат цикламена, если даже не был уверен, что хоть раз в жизни нюхал цикламен. “Так пахнуть может любой цветок в здешних зарослях”, — заключил я, но тут же подумал, что запах ощущался сильнее всего возле ранца. Я обнюхал ранец и вспомнил. Ранец побывал в грузовике майора, а тот среди прочих товаров перевозил отвратительные, весьма ценимые туземцами эссенции, которые продавались на торговой площади городка А. Да, теперь я вспомнил, что во время поездки из Массауа в городок Д. этот запах довел меня до одури. Флакон разбился, и ранец пропитался его содержимым. Все ясно. Уже засыпая, я увидел Йоханнеса, быстро ковылявшего к хижине. “Элиас объявился”, — подумал я. Ступив на порог, старик сообщил, что пришли карабинеры.
Судя по его шепоту, я решил, что карабинеры уже на холме. Как действовать, было непонятно. Вскочив, я первым делом накинул мундир: не хотелось, чтобы меня обнаружили в жалком виде. Спешно застегнулся, перепоясался ремнем, поискал в ранце расческу. И только тогда додумался спросить Йоханнеса, где карабинеры. Он ответил, что, наверное, поднимаются на холм по тропе: когда он заметил их, они были метрах в трехстах. “Вот я дурак”, — подумал я, схватил ранец и пустился было бежать, но тут вспомнил про мула. Если карабинеры обнаружат мула службы снабжения в этих местах, старика обвинят в воровстве, а чтобы оправдаться, он укажет им на мою нору.
— Мул! — крикнул я.
Йоханнес непонимающе взглянул на меня и выбежал во двор. Дрожа нервной дрожью, я ждал его на развилке, куда скоро как ни в чем ни бывало присеменил мул и остановился пощипать травку, но старик отвесил осляку такой удар по крупу, что тот сразу бросил кормежку и дал отвести себя к реке. Пока мы спускались по тропе, карабинеры проходили мимо могильного холмика, я вовремя заметил их сквозь заросли. Я узнал их по петлицам, карабины они несли не за плечом, а в руках, готовые в стрельбе. Впереди них шел Элиас.
— Маленькая каналья, — прошипел я и углубился по тропе в заросли, подгоняя мула, ставшего вдруг послушным. Меня так и подмывало вернуться и, прежде чем покинуть деревню под конвоем, на прощание преподать сучонку заслуженный урок. Я совершил глупость, запретив ему кому бы то ни было говорить обо мне. Если сначала он ничего не понимал, то я помог ему понять все. Да еще попросил принести сигарет. Мне вспомнился его первоначальный отказ, жесткий изучающий взгляд, которым он окинул меня в зарослях, и, наконец, внушенное мною решение прийти еще раз. Он на пальцах и на носу подсчитал дни, как делал старик. А я-то, исполненный доверия к этому мальчишке, ждал его, когда он, еще только уходя, уже задумывал предательство. Малец не забыл мою пощечину в палатке и хотел отомстить. Хорошо еще, подумалось мне, рядом есть Йоханнес. Если он меня простил и его дружелюбие искренне, то он сделает все, чтобы спасти меня. Но можно ли доверять Йоханнесу, третьему члену заговора, человеку с еще перебинтованной после моего удара головой?
Я решил, что должен перебраться через реку, углубиться в лес и направиться в горы. Можно будет переночевать в лесу, а назавтра пойти по тропе в сторону городка А. Карабинеры проигнорируют слова мальчишки, если старик их опровергнет. Они вернутся на плоскогорье, поскольку кружить по зарослям — не слишком приятное занятие.
Спустившись к реке, я забрался на мула и направил его в воду — осляк повиновался неохотно. Вошел в воду по задние ноги и сразу ретировался. Я не мог ни принудить, ни поколотить его, боясь, что он заревет, — пришлось с него слезть. Течение было не очень сильным, и за несколько гребков я смог бы доплыть до другого берега. Пришлось также взять в руки ранец — из опасения, что мул может выкинуть какой-нибудь фокус. Я был возбужден и очень спешил, поэтому не обращал внимания на нервозность осляка. Он упирался и ни в какую не хотел идти в воду. В тот момент я не думал о крокодиле, в сущности, считая его придуманным смирным созданием, как на той картинке. Я снова хлестнул мула, а тот резво отскочил назад.
На берегу был крокодил длиною в метр, может, меньше. Очень молодой экземпляр, но даже позже я не задавался вопросом, сколько месяцев или лет ему было. Животное цвета зеленоватой гнили с боками белесого желтого колера. Оно неподвижно стояло на берегу, оставив кончик хвоста в реке, как будто желая убедиться, что температура воды отвечает его требованиям. Оно смотрело на нас, мы смотрели на него, и все трое мы замерли на месте.
Крокодил был в паре метров от нас и не двигался. Прицеливаясь, я вспомнил о карабинерах там, на холме. Держал револьвер в руке и не стрелял.
Мул вилял хвостом, в который, похоже, ушел весь его ужас, верхняя губа у него слегка подрагивала. Он пристально смотрел на неизвестную бестию, охваченный почти человеческим страхом, и, казалось, не собирался двигаться с места, пока не поймет, что это такое перед ним. Я тоже не осмеливался шевельнуться, мы все замерли в ожидании. Но чего? Чего мы ждали? Мне подумалось, что мы ждем папашу или мамашу этой бестии.
А нужно было двигаться вперед. Однако оторвать взгляд от крокодила я не мог. Краем глаза я поглядывал по сторонам, прислушиваясь к малейшему шороху. Если появится большой крокодил, старейшина, знающий все о долине и даже немного о всемирной истории, то нам не спастись. Убежит разве один мул. А я, парализованный ужасом, наверное, останусь. Старый крокодил мог прийти не по воде, а по берегу, и замкнуть кольцо. А тогда, если хватит духу, что было сомнительно, придется броситься в воду по возможности подальше от молодого хищника и добираться до другого берега. И разве юный крокодил не бросится преследовать меня любопытства или шалости ради? А в воде кто уйдет от его молодых клыков? Осмелюсь ли я прикоснуться к этому скользкому и кожистому юному чудовищу?
Мы по-прежнему не двигались. Крокодил не шевелил даже кончиком хвоста, чего не удавалось мулу. Зато теперь я понял, чьими были те четкие следы, как бы оставленные бороной. Видно, он частенько проводил время на этом берегу, так как его нора находилась где-то недалеко, а значит, и родственнички тоже обретались поблизости.
А если мул заревет? Тогда крокодил стронется, и мне придется что-то предпринять. Не знаю, сколько времени мы оставались неподвижными, глядя друг на друга. Наконец крокодил направился в мою сторону и замер в двух шагах, задрав голову.
Он медленно двигал головой, охваченный унылым любопытством. Он не считал меня врагом. Мне были хорошо видны его острые зубки, длинные челюсти, иногда они захлопывались с сухим щелчком мастеровито сделанного дверного замка. Крокодил стоял неподвижно (мул тоже не смел шевельнуться), но его грязные бока трепетали. Возможно, он тоже задавался вопросом о причине затянувшегося ожидания. Предполагаю даже (хотя не знаю и знать не хочу привычек подобных бестий), что он просто хотел поиграть. Если бы я протянул ему руку, он откусил бы ее, тоже просто играя. Он был очень молод, река еще ничему не научила его, а я был первым человеком, которого он видел. Возможно, мой рост начинал вызывать у него некоторое подозрение. Я был очарован этим чудовищем, хотя думал только о том, как бы поскорее от него избавиться. Утренние события глубоко потрясли меня, но и зарядили новой нервной энергией. И тогда, видя, что этот доверчивый дракон не хватает меня за икры, я сказал себе, что нужно действовать, не теряя времени. Крокодил еле заметно шевелил челюстями и ни на секунду не сводил с меня глаз, да и я не решался отвести от него взгляд — из боязни нарушить временное перемирие. “Его любопытство, — думал я, — скоро перестанет быть созерцательным. Нужно действовать, но как?” Подсказку дал сам крокодил, подняв морду. Возможно, собираясь ринуться в атаку. Продолжая смотреть ему в глаза, я сделал пару шагов назад и выступил.
Бестия получила сильнейший удар ногой под нижнюю челюсть. Опершись на хвост, она описала полукруг и рухнула спиной в воду. Я видел ее напряженный в усилии беловатый живот, испещренный отвратительных цветов разводами, и скрюченные лапы. Затем крокодил исчез в поднятой пене, перевернулся, возможно, оглушенный или только удивленный, и ушел на глубину.
В свою очередь удивленный его бегством, я плюхнулся на песок, чувствуя, что не могу связно мыслить. Стал массировать лодыжку и громко разговаривать сам с собой, и не заметил Элиаса, спускавшегося по тропе и звавшего меня быстрыми заговорщицкими жестами. Подойдя ближе, он сказал, что карабинеры ушли, и можно возвращаться.
Теперь-то легко говорить обо всем случившемся в тот день. Вернувшись в селение, Элиас развязал свой вещмешок и достал из него сигареты и фруктовые и мясные консервы. Опьяненный первой затяжкой, я забыл спросить Йоханнеса, зачем приходили карабинеры. Я сделал это позже. Оказывается, их привлекли звуки выстрелов. То были мои выстрелы по воображаемому крокодилу. Карабинеры столкнулись с Элиасом и решили пойти за ним: добротная одежда мальчика и его битком набитый вещмешок вызывали подозрение. Но Элиас умел молчать, а старик повел себя наилучшим образом. Его пенсионное свидетельство было прочитано и одобрено.
На следующее утро, на рассвете, я собирался покинуть селение. Я был настолько воодушевлен, что решил испытать удачу, даже если дорога до Массауа очень длинна. Прощаясь с Йоханнесом, я был тверд в своем намерении уйти, однако зря я спросил старика, что бы он хотел получить от меня на память. Возвращая деньги, Йоханнес указал на наручные часы и сказал:
— Это.
Старик вперился в меня взглядом, но больше, чем бледность, меня выдало непроизвольное движение — я завел за спину руку с часами, которые женщина, побывав в селении, конечно же, показала. Когда ко мне вернулась способность говорить, я сказал:
— Пойдем.
И оставил старика одного возле могилы Мариам.
Из селения я не ушел. Не ушел, потому что Йоханнес признал существование Мариам и теперь должен был говорить о ней, и сказать, обоснована или нет моя зыбкая надежда. Когда через день (я не видел старика сутки) я спросил его обо всем том, что мне хотелось знать, он ничего не ответил. Я показал ему мои язвы, он покачал головой. Долго разглядывал их. Тем же вечером он приложил первую отвратительную примочку на мой живот и на руку. Всхлипывая, я принимал примочки, хоть и не верил в них, — это было невозможно, не могло быть правдой, что я могу излечиться. Отупев от всхлипов, я до рассвета провалялся в хижине (лучшей из всех).