Многообразие литературных традиций и стилей, которое вобрал в себя Ахмед Бузфур, в полной мере нашло отражение в его творчестве — произведения писателя представляют собой полифонию различных культур, где арабо-берберские фольклорные мотивы Марокко и элементы арабской классической литературы приобретают новое звучание благодаря литературным приемам, заимствованным из западной традиции.
Писательская карьера Ахмеда Бузфура развивалась одновременно с академической — в 1971 году юноша начинает сотрудничать в ежедневной газете "Аль-Алям", где публикует свои первые очерки и рассказы. Известность приходит к нему в 1980-е годы, и сегодня Бузфур считается основоположником жанра короткого рассказа в Марокко, а его произведения включены в программу классиков современной марокканской литературы и изучаются местными литературоведами.
Интересно, что арабская читательская аудитория, включая литературных критиков, относит рассказы Бузфура к жанру реализма, при этом тамошние исследователи его творчества особенно выделяют социальную направленность произведений писателя, отмечают интерес писателя к конфликту между городом и деревней, социальному неравенству и правам женщин. Западным же читателем большинство художественных произведений Бузфура воспринимается как магический реализм, и на первое место в восприятии прозы Бузфура выходит отнюдь не социальный конфликт, а нелинейное повествование и, конечно же, соседство в тексте реальных и сказочных персонажей.
Этому есть свое объяснение: магический реализм арабских авторов имеет корни в классическом каноне арабской литературы, то есть он свободен от латиноамериканского влияния, как это можно было бы заподозрить. Дело в том, что сюжетное построение произведений различных жанров классической арабской литературы имеет ряд отличительных характеристик, — так, например, одна из особенностей макамы (многочастной плутовской новеллы в рифмованной прозе) состоит в том, что части произведения мало связаны между собой как сюжетно, так и стилистически. Литературоведам хорошо известны особенности композиции сказочного цикла "Тысячи и одной ночи", где одна сказка, не завершившись, дает начало другой и где каждая сказка по замыслу прерывается в самом неожиданном месте — когда Шехерезаду внезапно застает утро. Эти черты классического литературного канона, просуществовавшего как минимум до конца XIX века и распавшегося под влиянием западной литературы, стали частью и современной литературной традиции арабов, так что некая сюжетная непоследовательность, смешение реального мира с миром воображаемым воспринимаются арабским читателем как вполне реалистическое повествование.
Творчество Бузфура — яркий пример такой литературы, где элементы западных жанров образуют сплав с местным литературным субстратом. Писатель, очевидно, выбирает для себя западный жанр короткого рассказа, однако структура его короткого рассказа мало чем напоминает западную. Так, рассказ "Сомнение" внезапно разрастается и превращается в своеобразный цикл из четырех частей. Хотя эти части связаны между собой тематически, связь эта далеко не очевидна, и западному читателю приходится приложить определенное усилие, чтобы обнаружить ее. Структура рассказа "Тишина" также совсем не похожа на западную — текст опять же оказывается разбит на короткие, словно бейты, части, отчего рассказ начинает напоминать стихотворение в прозе.
Подобный симбиоз обнаруживается и в построении сюжета — реальные персонажи рассказов Бузфура встречаются с персонажами сказочными, такими как джинния в "Сомнении" и Синдбад в "Индийце", причем сказка и реальность переплетаются в ткани рассказов настолько плотно, что один персонаж словно перетекает в другого, и иноязычному читателю приходится вспоминать, что он читал о джиннах, ифритах, Синдбаде-мореходе и прочих волшебных героях в сказках "Тысячи и одной ночи".
Но подобные сложности лишь добавляют интереса — чтение рассказов Бузфура превращается в увлекательный процесс, где читателя приглашают проводить параллели, учиться распутывать метафорические ассоциации другой культуры и разгадывать прочие литературные загадки.
Из цикла “Сомнение”
Я против самого себя
ТАК говорит Пессоа, однако я лишь всматриваюсь в свой путь и никуда не иду. Я смотрю из своего окна на сетку переплетающихся, покуда хватает взгляда, дорог и улыбаюсь. Я улыбаюсь не потому, что что-то знаю или, наоборот, чего-то не знаю, а потому, что сомневаюсь. И червь сомнения грызет меня так, как день грызет ночь, как нечто грызет другое нечто. Однако я не исчезаю. Когда же это началось? Когда я захотел молока своей матери и мне отказали? Когда я протянул было свою детскую ручонку к горящему угольку, но меня остановили? Когда я отказался есть картофель, но меня заставили? Или же когда я отказался идти в мечеть и меня потащили туда силой, как тащат на заклание праздничного барана?
Когда же это началось? Не знаю. Возможно, так было с самого начала? Возможно…
Однако само движение по пути жизни мне все-таки знакомо — когда мне было пятнадцать, я женился на джиннии, ее семья жила на затопленном лугу. Как-то ночью, когда я возвращался с пастбища, она похитила меня, и я, плененный ею, бросил овец и побежал, как сумасшедший, за желтым огоньком, который сверкал посреди луга, почерневшего под ногами подкравшейся ночи. И вот я уже целую ноги этой джиннии и немного жалею, что бросил своих овец. Я ведь имею право жить как хочу, чтобы ни я никого не мучил и никто другой не мучил меня. Однако эта джинния, эта нечистая, да проклянет ее Всевышний, не на шутку влюбилась в меня — она сказала: или я женюсь на ней, или она сделает так, что моих овец будут каждую ночь загрызать волки. Одну за одной. И вот я женился на ней, и она стала половиной моего тела, проникла в него, проклятая, как Тарик Ибн Зияд проник в Андалусию[3]. Такая вот воровская удача! Я же продолжал жить со своей семьей, тогда как внутри меня поселилась эта шайтанова дочь. И повелось с тех пор — у всех моих родственников по одной жизни, а у меня — две. Из всей семьи только у меня была такая способность вести две жизни. Способность ли это? Это было мое несчастье, мое мучение, мое проклятие:
Это ночное безумие привело к тому, что люди оставили меня, хотя, может, они наоборот присоединились ко мне? В общем-то, мне это безразлично, ведь теперь я всегда буду таким: целое, собранное из кусочков, неизменное и неустойчивое, единое и двойственное, человек, тело и дух которого стали домом для нечисти.
А потом джинния изловчилась и подчинила меня целиком, скрыла меня от меня самого. После этого ни внутренняя часть меня, ни внешняя не чувствовали себя свободными — нечистая сломала перегородку между жизнью и смертью, целиком овладела мной[5]. Однако ничего никуда не делось, все осталось во мне — я был и живым, и мертвым, я был и перегородкой. Я даже был джиннией. Я полагал, что я один, однако в меня вместились десятки существ. Эй, хозяин моей души, скажи мне, сколько нас? И он ответил: “вас множество”, и отвернулся от меня, и стал смотреть на небо. Он бросил меня, и я стал грудой, растущей на блюде нашего мира, подобно крупинкам кускуса [6]. Часть меня — человек, а другая часть — джинн, то есть я из тех и из других? Моя душа не в одном, а в двух сражающихся друг с другом войсках — одна моя часть убивает другую, а потом победившая часть оплакивает погибшую. Наконец джинния устала наблюдать эту вечную борьбу и оставила меня навсегда. На прощание она положила мне на колени грудного младенца, громко рыдающего и указывающего своим крошечным пальчиком на этот мир. Жаловался ли он, предостерегал ли, обвинял или же насмехался? Этого малыша я нарек именем Сомнение, так как не знал, откуда он появился. Ведь и джинния, и я были бесплодны.
Он сидит за последней партой и улыбается
Я попал в школу довольно поздно, когда уже был женат, к этому времени я уже умел читать и даже прочел изрядное количество книг. Самой моей любимой книгой, с которой я почти не расставался, была, пожалуй, биография Эйнштейна. Я тогда мечтал, что стану ученым вроде него. В этой книге я вычитал, что еще в школьные годы Эйнштейна отличала нелюбовь к начальству, что, конечно, привело к тому, что учителя также относились к нему с неприязнью. Один из учителей заподозрил Эйнштейна в высокомерии и объявил его своим самым нелюбимым учеником. Ученика начали травить. Когда же Эйнштейн попытался возразить, что он не совершал ничего дурного, этот учитель ответил так: “Верно. Но ты всегда сидишь за последней партой и улыбаешься. Из-за этого твоего поведения создается впечатление, что и весь класс не испытывает ко мне должного уважения”.
Узнав об этом эпизоде, я решил сделать то же самое: пересел на заднюю парту и принялся улыбаться. Учителя, конечно же, начали раздражаться, постоянно перепроверяли материал, который собирались до нас донести, и преподносили его уверенным и строгим голосом, а я слушал их и продолжал улыбаться. Я улыбался не потому, что что-то знал или чего-то не знал. Я улыбался потому, что это был не я, а ребенок, которого я воспитывал в себе (и который воспитывал меня). Это он улыбался, насмехаясь над учителями, над знанием и над знающими, а также надо мной и над Эйнштейном. Я то ненавидел этого ребенка, то любил его. Я пестовал его, я кормил его своим голодом и жаждой. Когда не мог заснуть, я считал звезды и сбивался со счета. А малыш по имени Сомнение бросал ручонками тлеющую золу на мои знания, так что они тут же сгорали, и мне ничего не оставалось, как выбросить их в кучу подобных им огарков. И Сомнение смеялось над знанием до тех пор, пока я не падал от усталости и не распластывался на земле, подобно напуганному животному. Этот ребенок не рос и не уменьшался, не ненавидел и не любил, не запоминал и не повторял, не переписывал и не сочинял, не получал никаких оценок — он просто был ребенком, который сидел в последнем ряду и улыбался.
Сомнение — это шип, сомнение — это роза
Я и сам смеюсь над этой пустой уверенностью, окружающей меня, как окружает беззубый ротик ребенка материнский сосок, но при этом я не ощущаю того, что меня засасывает в черную дыру. Сомневающийся ли я человек? Не знаю. Возможно, человек может понять, хорош он или плох, правый он или левый, верующий или нет, но он не может знать, сомневающийся он или нет. Потому что знание по самой своей сути соответствует уверенности, а не сомнению. Суть знания — это истина. Что же касается сомнения, то нет у него ничего общего ни со знанием, ни с уверенностью. Поэтому я и не знаю, можно ли считать меня сомневающимся. Возможно, именно отсутствие знания и является самым достоверным и серьезным доказательством наличия сомнения, словно сомнение говорит: “Я сомневаюсь, и значит, я существую”. Да, мне ведомо сомнение. Мне довелось испытать его из-за одной красивой девушки по имени Роза — я увидел ее поздней ночью на стоянке такси, — она была одна и я был один. Кроме нас, на той стоянке не было ни души, и такси там тоже не было. После обмена приветствиями и традиционными фразами о погоде девушка представилась, сказала, что зовут ее Роза. Я же отчего-то застеснялся произнести свое имя и назвал чужое. А она, действительно ли ее звали Роза? Я предложил ей пойти со мной — место, где я жил, было недалеко, жил я без семьи, и я предложил ей свою защиту на эту ночь, чтобы она спокойно выспалась, а потом утром я проводил бы ее на стоянку такси. Что она на это скажет? А она ответила, что лучше бы я проводил ее, а потом отправился бы к себе или же, если захочу, смогу переночевать у нее. У нее дома тоже нет никого, кроме дяди-инвалида. А не рассердится ли дядя, увидев в своем доме незнакомого мужчину? Дядя прикован к инвалидному креслу, и он очень болен. Роза сейчас ухаживает за ним, они ждут результатов анализов. И когда они будут готовы, врач пропишет ему лекарства, и дядю увезут обратно в деревню. Так пойду ли я с Розой? А если в ее доме окажутся еще и дядины сыновья или хотя бы один сын? И если этот сын — здоровенный парень и поджидает в засаде очередную жертву? А может, прямо на улице нас поджидает целая шайка? А если эта девушка безумна? А если она джинния? Я посмотрел на ее ноги и тут увидел, что обувь у нее какой-то необычной формы — может, в этих странных ботинках она прячет свои раздвоенные копыта? Может, в самом деле, Роза — джинния, которая играет со мной в прятки? И я вдруг отбросил все свои сомнения и побежал, побежал, не останавливаясь, не оглядываясь. Орфей не должен был оглядываться назад, он должен был помнить об этом запрете. А роза — это предмет, утыканный шипами. Если ты обернешься, то и она обернется. О роза, красный цвет твой подобен румянам, крови подобен твой цвет. Он подобен этой ночи, в которой растворились красные такси[7], но на смену им явилась красная луна. Луна насмешливо улыбается, такую насмешку можно увидеть на лицах заговорщиков. А может, ее улыбка вызвана изумлением, ведь она только что пролила свет на чей-то позор? А может, ее улыбка полна грусти и нежности — так улыбается тот, кто оплакивает потерю? Вот и Орфея одолели сомнения, и он оглянулся.
Паук
ПАУК — это я, я тоже ничего не понимаю в музыке, однако с удовольствием ее слушаю. Мне уже приходилось упоминать, что истинно в этом мире только одно — сомнение? Так вот, на самом деле истинна только музыка. Мы можем сомневаться во всем, кроме музыки, музыка — это вездесущее бытие, она подобна морю, окружающему рыбу, или воздуху, по которому летит птица, или желанию, переполняющему влюбленного. Музыка — это струящийся поток, то еле слышный, то подавляющий. Музыка очаровывает и волнует нас. Но самое главное — что она настоящая, настоящая потому, что она действует на нас, заставляет нас расти изнутри, шириться, она заполняет собой все наше существо. И мы наконец понимаем, что эти заполненные до краев существа — это мы и что хотя нам прекрасно известно, что мы конечны, но благодаря музыке внутри нас возникают новые вселенные. В какой-то момент музыка начинает ослабевать и наступает тишина. И вот, убегая от этой невыносимой тишины, мы теряемся, сбиваемся с пути и потом совсем перестаем слышать еще так недавно раздававшиеся звуки. Музыка, однако, все еще дает о себе знать — тогда, когда нам удается различить гармонию в хаосе, красоту в уродстве или найти счастье в обыденности. И тем не менее музыка лжива — во-первых потому, что в этом мире, если он вообще существует, нет ничего истинного. А во-вторых, музыка искажает суть бытия. Но ведь я же паук. Или я все-таки не паук?
Тишина
(1)
Я вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Потом включил свет и огляделся по сторонам. Пустой стул.
Холодная кровать.
И тишина.
(2)
Не говори ничего.
Я боюсь, что звук твоего голоса прервет нить тишины, которая связывает наши чувства.
Но эта ледяная нить обжигает холодом мою душу.
[3] Тарик Ибн Зияд (670–720) — берберский полководец, завоевавший Иберийский полуостров, первый правитель мусульманской Андалусии. {Здесь и далее — прим. перев.)
[5] В исламской эсхатологии существует понятие “барзаг” — состояние, в котором душа человека пребывает после смерти вплоть до Судного дня. Дословный перевод слова “барзаг” — узкая преграда, перегородка, мембрана, водораздел.
[6] Кускус — мелкое макаронное изделие, приготовленное из манной крупы и пшеницы. В странах Магриба, для того чтобы приготовить это блюдо, мелкий, похожий на крупу или зерно, кускус выкладывают на блюдо, затем сбрызгивают кускус растительным маслом и горячей водой и хорошо перемешивают. Буквально на глазах кускус начинает значительно увеличиваться в объеме. Эту процедуру проделывают несколько раз, до полной готовности блюда.
[7] В некоторых марокканских городах такси красного цвета.