Утром сорок первого дня я пошел по короткой тропе — сдаваться. Пожалуй, прятаться было бесполезно. Язвы заживали, Йоханнес не обманул. И все же на первом рисунке той книги была моя рука.
Проходя мимо могилы Мариам, я увидел, что она покрыта соломенной крышей, которую поддерживали жерди, оструганные стариком.
VII. Темные места
Когда пару дней спустя я поведал свою историю младшему лейтенанту, он не сказал ничего. Продолжил смотреть на долину, светлевшую под первыми рассветными лучами, взглянул на торчавшие напротив горы и промолчал. Признаться, я ждал какой-нибудь назидательной цитаты. Я поспорил бы на все имеющиеся в кармане деньги (включая украденные), что ради верности своему робкому цинизму он мог вспомнить кого-то из своих любимых авторов. Иными словами, я боялся услышать чужую фразу, продиктованную ему его молодым и дерзким нравом.
Или что-то о рае, место в котором порой добывается самыми плохими поступками. Или об отказе извлекать мораль из покорных случаю фактов и, соответственно, об отказе искать мораль в случайной игре обстоятельств. Вместо этого, молчаливый и недвижимый, он продолжал смотреть на долину. Я боялся, что рассказ о моих злоключениях нагонит на него дремоту, но он до сих пор не прилег, и по-прежнему изредка попыхивал кончик его сигары. Вероятно, младший лейтенант о чем-то думал. А может, он нашел мою историю малоинтересной и сожалел об украденных у сна часах. Или слушал радостные голоса солдат, воспевающих последнюю ночь на краю долины. После подъема мы направимся к побережью, чтобы через четыре дня погрузиться в корабельную утробу. А еще через восемь дней будем в Италии.
Уеду и я, прибывший два дня назад, готовый воскликнуть: “Вот он я!” и последовать в сопровождении офицера карабинеров, возможно, в какую-нибудь крепость старой колонии. Я отрекся от сообщников, тяготился искуплением, устал ждать, — и нашел лагерь бурлящим по случаю приказа о возвращении на родину. Меня никто не искал и не выдвигал против меня обвинений. Когда капитан узнал, что я провел отпуск не в Италии, он сказал, что мог бы предложить мне лишь арест. Потом добавил, что я того заслуживаю, и вышел, чтобы не рассмеяться. А проходя позади его палатки, я услышал, как он пересказывает мою историю. Для всех я был человеком с “зубом” и человеком “золотой лихорадки”. А в этот раз, вместо того чтобы поехать в Италию, я натворил бог знает чего. Возможно, здесь замешана женщина, куда без нее. И капитан засмеялся. В результате — никакого задержания, достойного занесения в личное дело офицера.
Заявлений на меня не было. Было только одно письмо от Нее, но я еще не вскрыл его. Начинаю думать, что придется бросить даже мою последнюю сообщницу. Ради ее лица в моменты грусти я убил женщину. Доктор со стройки не пришел бы, но я все равно это сделал. Я должен буду расстаться с ней. Мне думалось, ее грусть проистекала из опыта сердца и была прочувствованной и выстраданной. А теперь мне предстоит убедиться в том, что из нее исходит лишь органическая испарина, холодное и зловонное дыхание. Возможно, то самое дыхание, что одно время мучило меня напоминанием того, чего я боялся. Если бы ей случилось войти в воду, не раздеваясь, и поманить меня к себе, я остался бы на берегу, неспособный принять законы ее лицемерного безумия.
Итак, никто меня не искал. Ни майор из городка А., ни доктор. Я явился, готовый сдаться: “Вот он я!”, а карабинер охраны сделал мне под козырек. Никому не было до меня дела. В поисках письма почтальону пришлось перевернуть всю палатку. А я уже чувствовал, что мне не важно, найдется оно или нет. Оно и сейчас еще не распечатано.
Однако той ночью меня удивило молчание младшего лейтенанта. Солдаты не переставали петь в ожидании рассвета, дабы убедиться, что с восходом солнца не последует отмена приказа. Еще четыре денька, а потом шум пароходных двигателей убедит их окончательно. И не станет сил попрощаться с толпой на причале.
Когда я в нетерпении прервал тишину и спросил младшего лейтенанта:
— Ну, и что же? — он ответил, что в моей истории имеется несколько темных мест.
Я был готов признать это, и тогда он добавил, что их можно свести к четырем: тюрбану, язвам, резне в селении и несо-стоявшемся заявлении майора из А.
— Точно, — сказал я, благодарный, что он не упомянул крокодила. Мне хотелось добавить еще и доктора. Но эпизод с доктором не казался мне темным местом, — напротив, все было ясно. Смогу ли я простить его за то, что он не заявил на меня? Этот мизантроп хотел заставить меня согласиться на положение “неприкасаемого”, а не на положение обвиняемого. Возможно, он думал, что приговора, начертанного на моей руке (заботливо забинтованной), достаточно и без прочих вердиктов из судейского регистра. Победил самый слабый. Я наделил его моими чувствами. Из чего можно сделать вывод, что на его месте я подал бы заявление. Выходит, наша неожиданная дружба была прикончена не выстрелом в молоко, а моим убогим воображением. Следовательно, я могу простить ему тот выстрел, свидетельствующий о моей ограниченности?
— Точно, — повторил я, и подумал: “Через несколько часов мы проедем через городок А., и я увижу доктора, сидящего под эвкалиптами его рощи, еще более непостижимого, окруженного беспорядком, который мне еще предстоит оценить по достоинству”.
Позже, прервав молчание, я сказал:
— Резня в селении — темное место, которое, мне кажется, не нуждается в прояснении. К сожалению, она произошла, и мы знаем как.
— Но не знаем почему, — ответил младший лейтенант, — и будет полезно попытаться представить себе причину. Обстоятельства резни станут яснее, когда ты узнаешь, что молодой скрипач (тот самый меланхолик, которого ты видел проходящим по лесу, а потом обнаружил повешенным) подался на стройку, полагая, что какой-то офицер привел туда его женщину, пожелав на время обзавестись женой. И скрипач пришел узнать о ней.
— Ну и что? — спросил я. (Мне подумалось, что младший лейтенант склонен все усложнять.)
— А то, — продолжил он, — что рабочие, всегда готовые поразвлечься, убедили молодца, что женщина действительно находится на стройке в одной из палаток. Но в какой именно? Может, в докторской? Бесполезно было задавать этот вопрос, поэтому молодой скрипач, сдерживая ревность (которой аборигены пренебрегают, поскольку всем вещам придают истинное значение), прождал до заката и, возможно, шутка показалась ему неуместной. И тогда, навсегда испортив свой документ о лояльности итальянским властям, он палкой отходил рабочего.
— Рабочего? — удивился я.
Едва не опередив мой вопрос, младший лейтенант ответил:
— Да, и мы можем даже полагать, что речь идет о рабочем-блондине.
— И за это скрипача повесили?
— К несчастью, той же ночью на стройку напали бандиты, их прогнали, но они кое-что унесли и оставили несколько трупов. Рабочие связали нападение с угрозами скрипача, даже сочли его главным подстрекателем. И на следующий день явились заптие, которых больше заботило преподать урок в назидание, чем начинать расследование. Хватило одного лишь подозрения.
— Понятно, — сказал я, — если не ошибаюсь, ты хочешь взвалить всю ответственность за резню на мой выстрел, из чего вытекает, что все будущее Африки может подвергнуться опасности из-за выстрела из моего револьвера?
— Да нет, — сказал младший лейтенант, — но резня прервала цепь несчастливых обстоятельств, возникших после твоего выстрела. Но, в свою очередь, выстрел из твоего револьвера завершил другой цикл несчастливых обстоятельств. Но которое из них было первым? Если б мы это знали, получили бы ключ к разгадке твоей истории. А пока она представляется партией в кости, где все отдано случаю. Так какое из обстоятельств было первым? Опрокинувшийся грузовик? Прикрытая падалью развилка? Твой привал у реки? Твой страх? Скала, о которую срикошетила пуля? Бестия? Или Ее посылки со сладостями? Или просто-напросто твой больной зуб? Зуб мудрости?
— Нет, — сказал я, — не зуб мудрости.
— Ну, — продолжил он, — хоть это хорошо. Однако мы так и не продвинулись. Как и все истории этого мира, твоя тоже не поддается расследованию. Если только не допустить, что “несчастливые обстоятельства” преследовали тебя, поскольку были частью твоей личности. Подчинялись только тебе. В сущности, ты сам был теми обстоятельствами. Но от какого отталкиваться? Какую мораль можно из них извлечь? А такую, что из поверхностного юноши, каким был, ты превратился в мудрого человека, и только благодаря некоему совершенному тобой убийству, которому ты не придал ни малейшего значения. Поздравляю.
Мы помолчали. Убийство Мариам представлялось мне теперь преступлением неизбежным, но совершенным отнюдь не по тем причинам, которые, как я думал раньше, меня к нему подтолкнули. Оно казалось мне не злодеянием, а скорее кризисом, болезнью, которые навсегда должны защитить меня, открыв мне себя самого. Сейчас я любил свою жертву и мог опасаться только того, что она покинет меня.
За мостом выли шакалы, день провозглашал свой приход. А прямо за гребнем возвышались горные хребты, где стоящие на расстоянии более ста километров один от другого небольшие монастыри принимали людей, ищущих только одиночества. Вероятно, одиночества несколько отличного от того, которое печалит нас в наших городах, выталкивает нас на улицы, в кафетерии, театры, чтобы дать нам утешиться, погреться теплом не менее печальных людей. Но как они могут жить под этим небом, закрывающим горизонт, как занавес, и среди этих черных базальтовых гор, расцветающих весенней порой?