И вот настал этот треклятый январь, самое гнилое время в году, и вот сижу я в Круглой комнате после завтрака, как пьяный сижу, потому что спал, пялюсь в окно на поганый снег, и все меня бесит, аж до самого нутра пробирает. Очкарик, как самый заправский юродивый, срисовывает себе в книжечку что-то с окна. Нет, вы слыхали хоть раз про такое?! Я в отчаянии! Я заперт в бескрайних снегах в каком-то доме умалишенных на пятерых, и в ту минуту, когда мне это становится ясно, как раз, как по заказу, раздается этот самый рев. Очкарик подскочил, как будто его в задницу кто укусил, и давай сразу мельтешить:
— Что такое? Что такое? Пожар?
— Да угомонись ты, — говорю. — Может, просто он вдруг понял, какое он дерьмо на самом деле. Или от баб устал наконец.
— А может, он палец себе отхватил пилой, — рассудительно так говорит очкарик. — Наш долг оказать хозяину дома всестороннюю помощь.
— Ну вот иди и оказывай, сегодня твой черед вышел. Я замаялся уже с ними со всеми.
Кто-то с грохотом сбежал вниз по лестнице и помчался в кухню. Мы услышали, как хлопнула черная дверь, а потом снова раздался вопль, как будто кого-то и впрямь режут живьем. Очкарик сказал:
— Нехорошо уклоняться от встречи с опасностью, Ланцелот, и вам это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было.
Надо сказать, другим парням, им все-таки есть на кого положиться — за кем лев ручной так хвостом и таскается, что смотреть тошно, за кем волшебник, а я на всем белом свете один-одинешенек. Очкарик, конечно, еще туда-сюда, но на самом деле все всегда приходится решать самому. Так что, уж конечно, пришлось мне встать, и мы вместе отправились в кухню поглядеть, в чем там дело.
А дело-то, само собой, не стоило и выеденного яйца. В углу, под шкафчиком с чечевицей и фасолью, стояла несчастная Анни и прижимала к животу тарелку. К чести ее сказать, она вовсе не выглядела напуганной или удивленной — она держалась с большим достоинством. А вот хозяин выглядел еще более ненормальным, чем обычно, и смотреть на это было крайне неприятно. Он выпучил глаза и таращился на Анни так, как будто она превратилась во что-то ужасное — в человека с песьей головой или в морского змея.
— Что ты творишь! — орал он. — Что же ты творишь!..
— Я не нарочно, — говорит Анни. — Честное слово!
Очкарик, как обыкновенно он это устраивает в таких случаях, сделал бархатистый эдакий голосок, как у самого первостатейного попа, и говорит:
— Коллега, не могли бы вы объясниться? Растолкуйте нам, пожалуйста, что здесь происходит, все-таки мы так перепугались, когда вы закричали. Ланцелота вы разбудили, а я по вашей воле испортил нечаянной кляксой превосходный чертеж.
Фанатик!
— Я не спал, — вмешался я, но очкарик обычно слышит только то, что хочет слышать сам.
— И, кроме того, мы, как-никак, ваши друзья.
Лучше бы он всего этого не говорил, потому что эти двое тут же пустились в объяснения. Наш-то лапами крутит-вертит, ни дать ни взять медведь на капкан нарвался. Кто бы мог подумать! Ведь такой обычно спокойный, вообще будто чуть живой, ну фу ты ну ты! — и ничем его не проймешь. Я уже слышал, что с улицы прискакала Лидия и мечется по всем комнатам подряд в поисках нас, и вот сию минуту она явится, и все станет еще хуже и непонятнее, чем оно уже есть. Анни и хозяин что-то говорили, перебивали друг друга, размахивали руками, и хозяин даже нечаянно сшиб со стола свою любимую граненую солонку, а она упала и разбилась. Меня все это уже доконало совершенно; понять, что же все-таки произошло, было невозможно, и лучше бы, сказать по чести, они все эти свои бурные чувства распределили по чуть-чуть и расходовали, как все люди, а не сидели бы с каменными мордами, а потом хлоп! — и давай орать из-за всяких пустяков, такой спектакль устроят, что хоть к королевскому двору их вези на гастроли. То ли какая-то зеленая тарелка у них там разбилась, то ли зеленая ваза, то ли ложка потерялась — ну, словом, все трактирные какие-то события, и лучше бы я еще поспал.
Тут уже, конечно, вломилась и Лидия, тоже стоит и все это выслушивает, и вид такой понимающий, такой кислый, что того и гляди разревется из-за этой чертовой ложки. Я пихаю ее в бок локтем и шепотом говорю:
— Эй, ты! Объясни мне уже толком, что там у них такое?
Лидия глядит на меня — глаза жалостные, зеленющие, так и лезет из них порча, — и отвечает:
— Анни хотела пожарить картошку повкуснее, а она оказалась последняя. Да вдобавок еще все стены забрызгала маслом… Так ужасно, когда хочешь сделать приятное, а получаются сплошные неприятности.
Она помолчала, а потом добавила:
— Я однажды Профессору хотела купить к чаю его любимых шоколадных конфет с орешком и опоздала из-за этого на полчаса, а он так не любит, когда опаздывают.
— Что, поссорились? — спрашиваю.
— Поссорились, — вздыхает. — Но не очень надолго.
А наш скандалист-то тем временем знай себе наяривает!
— Ты немедленно отсюда уйдешь, — не унимается он. — Собирай вещи и проваливай. Немедленно!
Я не больно-то поверил во всю эту Лидину историю с картошкой и разбрызганным маслом, но и из-за разбитой вазы я бы тоже так убиваться не стал. Вот моя бабушка — а бабушка у меня была что надо! — она бы им порассказала, что такое настоящие трудности. Она пол своей молодости просидела в погребе, прячась то от этих ублюдков, то от тех, в темнотище с одной только тонюсенькой лучинкой. Она лучинку поднимет, а по углам блестят крысиные глаза, так и переливаются — круглые, красные, ни дать ни взять брусничная поляна. Как они ее там не сожрали, одному Господу Богу известно. Вот так вот из-за всякой хреновины трепыхаться, как мои умники, она и не подумала бы. Это только с виду она потом все носочки с шарфиками вязала да чай с повидлом прихлебывала. Ее бы заместо меня на какой-нибудь турнир — она бы всю тамошнюю шушеру за пояс заткнула, не поглядела бы, что у них доспех по последней моде, и дело тут, уж конечно, не в мечах да не в щитах с гербами. Я всякий раз, как попаду в беду какую, ее вспомню — и вот мне уже все нипочем, море по колено.
Но нет, у них тут разборок на целое королевство достанет, о чем речь! А Анни такая паинька, такая лапушка — тарелку полотенечком вытерла, на сушку поставила и говорит:
— Хорошо. Я быстро соберусь.